— Да.

— Мы тогда рассуждали о «великом искусстве».

— Верно, и если я не ошибаюсь, разошлись во мнениях, что же следует называть этим «великим искусством».

— Я пересмотрел кое-какие труды в своей библиотеке, — неторопливо произнес Лоренцо, — а также избранные сочинения Пико и Силио.

Я прервала процедуру возгонки, чтобы не отвлекаться от его рассуждений. Лоренцо говорил медленно, тщательно подбирая слова.

— Все они, как мне представляется, приходят к одному и тому же умозаключению о том, что истинная алхимия происходит не где-нибудь, а именно в человеческом теле. О том, что любовное соитие есть мост меж небесами и земной твердью. Вот где претворяется наивысшее таинство и душа обретает просветление только посредством физической любви.

— Думаю, подавляющее большинство сочтет подобные суждения ужасающими, — заметила я.

— Большинство — да. Но ведь далеко не у всякого есть возможность прочесть «Египетский эротический папирус».

— Скорее всего, немногие и рискнули бы, — улыбнулась я. — И что же ты разузнал из этого возмутительного еретического сочинения?

— То, что у самых священных обрядов древних египтян — половая основа. И Данте в «Верных любви» — а кто из нас будет оспаривать Данте? — говорит о достижении мыслительной и мистической гармонии через плотскую любовь.

— И?..

— И наш дражайший Марсилио Фичино также пишет об «измененных состояниях», о кульминации всех ощущений, когда наступает единение души с божественной сутью!

Я подошла и встала меж его расставленных ног. Лоренцо притянул меня ближе.

— У меня есть список с «Авраама и евреев», — заговорщицким голосом сообщил он.

— С «Авраама»? — лукаво переспросила я, склонилась к нему и стала играючи покусывать мочку его уха.

— Николя Фламель с Перенеллой пользовались этой книгой в ту ночь, когда смогли на практике осуществить идею «великого искусства».

— Понятно.

Под тонким полотном его сорочки я нащупала сосок, и Лоренцо невольно застонал.

— Ты, наверное, полагаешь, что и нам такая задача будет по силам?

— Ты станешь богоневестой, и я возлюблю свою богиню. — Лоренцо поднял на мне тунику и стянул с моих бедер лосины.

— Нерасторжимое воссоединение со своей возлюбленной второй половиной, — прохрипел он и, потянув меня вниз, привлек к себе.

— Завтра, — предложила я.

— Завтра… — удовлетворенно выдохнул он. — Да завтра уже рукой подать.

Приглашение из дворца Медичи мне доставил паж, немедленно заручившись моим согласием прибыть туда. Судя по данным ему наставлениям, отказ был неприемлем.

Явившись в назначенный час и войдя во внутренний дворик, я с удивлением обнаружила там членов Платоновской академии. Они о чем-то оживленно переговаривались, сбившись в группки, и ожидали, пока их позовут к столу. Чуть позже по лестнице к нам спустилось семейство Медичи: Лукреция об руку с Лоренцо, Клариче со старшей дочерью Маддаленой, не слишком пригожей для своих двенадцати лет, Пьеро, шествовавший в одиночку с презрительным и надменным видом, и четырнадцатилетний толстячок Джованни.

Общая встреча за ужином способствовала непринужденному настроению, но как только мы закончили десерт, Лоренцо встал и пригласил своих ученых друзей подняться наверх, в главную гостиную. Удобно расположившись в креслах, мы завели меж собой беседу. В этот момент в двери показался сам Лоренцо, а перед ним — Лукреция де Медичи.

Сандро Боттичелли тут же предложил ей свое кресло. Я заметила, как осветился радостью при виде хозяйки Пико делла Мирандола. Лоренцо недавно показал мне неопубликованное сочинение Пико под названием «Ведунья», сюжет которого был почерпнут из культа поклонения некой богине. Действие происходило в Италии, а темой произведения стало всемогущество женщины. Силио Фичино, судя по его виду, ничуть не меньше приветствовал принятие дамы в ряды Академии, до сих пор узурпированной мужчинами.

«Впрочем, что тут удивительного? — задала я себе резонный вопрос. — Платоники сами поклоняются Исиде, а Лукреция де Медичи — воистину самая выдающаяся женщина во всей Флоренции. Она образованна, пишет стихи, покровительствует искусствам, и к тому же она — мать Il Magnifico. Где же ей еще быть, как не среди нас?»

Лоренцо встал посреди гостиной, чтобы обратиться к нам с речью, и мы все горячо поддержали его намерение.

— Сегодня мы обойдемся без привычных формальностей, — начал он. — Грядут тяжелые времена, друзья мои, и нам необходимо встретить их во всеоружии. Все мы неизмеримо скорбим о почившем дорогом нашем понтифике Сиксте… — Лоренцо нарочно помедлил, чтобы все уловили иронию сказанного, и продолжил:

— К сожалению, мы никак не могли повлиять на избрание нового Папы Иннокентия Восьмого: в последние годы Рим гнушался нашими ссудами. Для нас пока загадка, каким владыкой станет Иннокентий, но я очень надеюсь, что по сравнению с Сикстом он будет представлять для Флоренции гораздо меньшую угрозу.

Лоренцо развернул пергамент и бегло просмотрел написанное, словно освежая в памяти его содержание.

— Я получил письмо от Родриго Борджа, — снова заговорил он, — ныне уже кардинала и верховного советника Его Святейшества. Нового Папу он называет «кроличьей душонкой», — Лоренцо не сдержал улыбки, — человеком ограниченных воззрений, которые легко поколебать. Однако Родриго предостерегает нас, убеждая быть начеку. Иннокентий одобрил публикацию немецкого трактата под названием «Malleus Maleficarum», иначе «Молот ведьм».