Гермесу хотелось крикнуть прямо в круглое носатое лицо этого нахального типа, что он лжец и ведет грязную игру, но вспомнив, сколько было в мире оклеветанных людей, которые пытались и не могли защитить свою поруганную честь даже с помощью бесспорных аргументов, он сдержался.

— Пусть доказывает, — сказал он вслух.

— Свидетельские показания синьора Лева не вызывают сомнений, — сказал помощник прокурора, — синьор Лева — очень надежный свидетель. Кстати, вы знакомы с доктором Макки?

— Естественно, знаком. Джанни Макки — мой бывший ассистент, самый безнадежный…

Молодой адвокат, бросив на Гермеса предостерегающий взгляд, перебил его вопросом:

— Простите, господин помощник прокурора, а какое отношение доктор Макки имеет к обсуждаемому вопросу?

Оставив без внимания вопрос адвоката, помощник прокурора продолжал вести допрос по заранее подготовленному плану.

— Значит, доктор Макки был вашим ассистентом, так-так… Однако вы его не жаловали, даже больше того, вы его в грош не ставили.

— Я вам уже сказал, хирургия — не его призвание, так что в определенном смысле вы правы, — согласился Гермес, не замечая, что адвокат, ерзая на стуле, пытается подать ему знак замолчать.

Опасения защитника были не беспочвенны: откровенные признания Гермеса легко можно было использовать против него.

— Считая его пустым местом, вы не стеснялись при нем набивать себе карманы, обещая несчастным больным привилегированное положение в подведомственной вам больнице.

— Я это полностью отрицаю! — начиная терять самообладание, воскликнул Гермес и беспомощно посмотрел на адвоката.

— А вот доктор Макки, напротив, подтверждает факт взятки и готов заявить под присягой, что видел, как синьор Лева передал вам два миллиона наличными.

— Это ложь.

Гермесу казалось, что он проваливается в пропасть, и ему не за что уцепиться, чтобы спастись. Сначала его арестовали прямо на глазах коллег, сейчас распинают на этом постыдном допросе, обвиняя во взяточничестве и в смерти девятилетнего мальчика. Профессиональная непригодность, корыстные интересы на государственной службе, моральное разложение…

— Мне нечего сказать, — обратился он к блюстителю закона. — Сколько бы я ни декларировал свою невиновность, значения это иметь не будет.

— Да, значение имеют только факты, — с садистской улыбкой подтвердил помощник прокурора.

Видимо, ужасные обвинения, из-за которых его подвергают сейчас унизительному допросу, были заранее подготовлены кем-то очень расчетливым и трезвомыслящим. Кем-то, кто ненавидел его, кто сыграл на родительских чувствах и подтолкнул несчастного отца к мести.

С улицы доносились взрывы новогодних петард. Джулия наверняка уже в Милане, а он, профессор Корсини, ученый с мировым именем, известный, уважаемый всеми хирург, через несколько минут будет отправлен из Милана в тюрьму Сан-Витторе.

— Должен вас предупредить, что в случае вашего чистосердечного признания приговор суда будет более снисходительным.

Гермес еле сдержался, чтобы не дать пощечину за такое оскорбление. Какое право имеет этот человек считать его виновным до суда?

— По закону я, кажется, имею право хранить молчание? — спросил он адвоката.

— Да. В процессе следствия вы имеете право не отвечать на вопросы, — подтвердил молодой адвокат.

— В таком случае я воспользуюсь этим правом.

Когда его выводили из отделения полиции, собравшиеся перед входом журналисты, фото- и телерепортеры запечатлели столь важное событие, и теперь враги Гермеса, не упустившие в своих расчетах и эту деталь, могли довольно потирать руки.

Казалось, он должен был праздновать победу, но к горлу подступила тошнота.

— Нет, только не это! — воскликнул он.

— А я именно так себе это и представляла, — с наслаждением глядя на экран, сказала она. — Наконец-то справедливость восторжествовала!

— Боже мой! Они же его живьем вгоняют в гроб!

На телевизионном экране в это время показывали арестованного Гермеса Корсини, и диктор сообщал, что его перевозят в тюрьму Сан-Витторе.