Тихо играла музыка, кто-то оставил включенным маленький приемник. На столе, под руками и скальпелем Уэзер, истекала кровью Люси.

Они срезали кожу с бедра девочки, чтобы прикрыть часть раны. Устройство для пересадки кожи выглядело как нечто среднее между электрошлифовальной машиной и резаком для дерна.

– Мне кажется, потом ей будет больно, – не выдержал Лукас, – Очень больно.

– Тут я бессильна, – не поднимая головы, ответила Уэзер, – Ожоги хуже всего. Кожа не регенерирует, но нужно как-то прикрыть рану, чтобы предотвратить заражение. А для этого необходима пересадка и растяжка… В первые два раза нам не удалось получить достаточное количество ее собственной кожи для полной пересадки, и мы использовали временные материалы, но оставлять их нельзя, потому что организм отторгнет их.

– Может быть, тебе следовало сказать Люси, что будет больно, когда ты разговаривала с ней перед операцией, – заметил Лукас.

Уэзер на мгновение подняла глаза, обдумывая его слова, но потом покачала головой и снова принялась за работу.

– Я не говорила, что не будет больно. Задача состояла в том, чтобы привести Люси сюда без скандала и сопротивления. А перед следующей операцией я смогу сказать, что это в последний раз.

– И это будет правдой?

– Надеюсь, – ответила Уэзер, – Возможно, нам понадобится немного скорректировать нашу работу, если останутся слишком заметные шрамы. Но в любом случае пройдет довольно много времени, прежде чем в этом возникнет необходимость.

– Хм.

Уэзер бросила на него спокойный серьезный взгляд поверх маски, стараясь держать испачканные кровью руки в стороне от ран девочки. Медсестры также посмотрели на Лукаса.

– Я не терапевт, – сказала Уэзер, – Мое дело – хирургические операции. Иногда избежать боли нельзя. В наших силах лишь исправить то, что требует исправления, и через некоторое время боль пройдет окончательно. Ничего лучше я сделать не могу.

Позднее, когда операция завершилась и они на несколько минут зашли в кабинет хирурга, чтобы отдохнуть, Уэзер спросила:

– Ну и как тебе?

– Интересно. Впечатляюще.

– И все? – В ее голосе появилось необычное выражение.

– Никогда прежде я не видел, как ты руководишь людьми. У тебя хорошо получается, – сказал Лукас.

– Замечания есть?

– Конечно нет.

Уэзер встала.

– Мне показалось, тебя что-то смущало, когда ты наблюдал за мной.

Лукас опустил глаза и покачал головой.

– Операция производит сильное впечатление. Признаюсь, я ожидал чего-то совсем другого. Кровь и запах, когда ты делала прижигание, а еще устройство, срезающее кожу, – все это потрясло меня. Жестокое зрелище.

– Иногда так и есть, – сказала Уэзер, – Но больше всего тебя встревожило мое отношение к Люси.

– Я даже не знаю…

– Мне нельзя сопереживать, – сказала она, – Я должна отключить эту способность. К некоторым пациентам я испытываю огромную симпатию, например к Люси, но во время операции не имею права думать о том, что им будет больно, или сомневаться в правильности своих действий. Подобные вопросы я решаю до этого. В противном случае я все испорчу.

– Мне это кажется несколько равнодушным, – признался Лукас.

– Я хотела, чтобы ты посмотрел, как я работаю, – сказала она, – Лукас, та часть моей сущности, которую ты бы, наверное, назвал личностью хирурга, отличается от меня в другой жизни. Я должна принимать жесткие решения, и я принимаю их. И руковожу людьми. У меня это очень неплохо получается.

– Ну…

– Дай мне закончить. С тех пор как я сюда переехала, у нас не раз бывали замечательные моменты в постели. Мы прекрасно проводили время вместе, нам было хорошо. Но здесь я такая, какой ты видел меня сегодня.

Лукас вздохнул и кивнул.

– Я знаю. И восхищаюсь тобой, честное слово.

По ее губам скользнула скупая улыбка.

– В самом деле?

– Да. Просто теперь я понял, что твоя работа труднее, чем я предполагал.

«Гораздо труднее», – подумал он, когда уходил из больницы.

В его мире и в мире Джен Рид, если уж на то пошло, лишь немногие вещи оставались кристально ясными. Лучшие игроки всегда подсчитывали вероятности. Ошибки, глупость, оплошности, ложь и несчастные случаи являлись неизбежной частью процесса. В мире Уэзер они выходили за рамки повседневности; любая небрежность имела непростительные последствия.

Хирургия оказалась особым миром. Кровь не слишком тревожила Лукаса, но моменты, когда скальпель замирал над здоровой кожей и Уэзер принимала спонтанные решения, вызывали у него дрожь. Резать, когда иного выхода нет, когда нужно действовать быстро, – одно дело; хладнокровно решать судьбу человека, в особенности если речь идет о ребенке, пусть для его же блага, – совсем другое. Для этого требовалась удивительная твердость духа, ни с чем подобным Лукас не сталкивался на улице. Если не считать психопатов.