Юля взяла со стола пластиковый тюбик «Визина», капнула в покрасневшие от суточного напряжения глаза;

— Ладно, с этими-то все ясно, но Президент!.. Что они сделали с ним?! Он все реже и неохотнее снимает трубку, когда она звонит, да и говорит то раздраженно, то с какой-то терпеливой безысходной усталостью... И это сейчас! Сейчас, когда— разгребаются прогнившие завалы четырнадцатилетней давности, когда страна— дышит надеждой на воскресение и счастье, когда ее, премьерские, решения должны восприниматься людьми, как их ОБЩИЕ, ЕДИНЫЕ, НАРОДНЫЕ!.. Когда так важно, чтобы они постоянно— были рядом!

Конечно, эти серые кабинетные люди-тени постоянно дразнят Президента, нащупан больное место, в один голос нашептывают, что Юля оттирает его от власти, что о нем уже все забыли, а она, наоборот, — героиня на белом коне;.. Но он же не может им верить! Он не ребенок! Он мудрый; волевой мужчина! Со слабостями, конечно, но потому-то народ и выбрал его, что он живой человек, а не криминально финансовый монстр с холодным сердцем и пустыми глазами. Нет, она верит Президенту... И будет продолжать верить, как верил в него главный Майдан страны, выдыхающий в морозную полночь его имя, как верили тревожные города, городки и сёла по всей стране? И никакие полошенки-третьяки-мартынки не разорвут той непроизнесенной, но пропитавшей душу клятвы на верности народу, которой Майдан связал ее с Президентом!

Но что же так долго не идет Витя Лузенык?..

Лица охраны и обслуги ничего не выражали, как им, лицам, и было положено. И все-таки уже в прихожей Пинчерук вдруг ощутил необъяснимый приступ тревоги, что-то вроде легкого покалывания в области паха. Он всегда гордился своей интуицией — тонкой, как у женщины, но по-мужски рациональной...

Правда, в этот раз он бы дорого дал, чтобы ошибиться.

Папа раскорякой сидел в центре гостиной на низком пуфике. На нем был «динамовский» спортивный костюм с автографом Жмуркиса и разные носки. Один белый, а другой — какого-то омерзительного свекольного цвета.

Это могло означать только одно. Несколько похожих на снарядные гильзы пустых бутылок в углу и то, что Папа держал на коленях похабно инкрустированную цыганскую гитару, конечно, придавали происходящему особую зрелищность, но для опытного Вити было лишь рядом дополнительных деталей, второстепенных и малозначительных, ничего не добавляющих к осознанию неумолимого факта — ПАПА РАЗВЯЗАЛ!

Правда, надежда еще оставалась, пусть и слабая. Если Папа находился на рубеже первой и второй стадий, — а очень похоже, что это было именно так, — то его теоретически можно было вырвать на несколько часов из мира параллельной реальности. Во всяком случае, прежде такое несколько раз случалось и давало невиданные результаты: спешащий вернуться в Золотой Сон Вечной Юности Папа вдруг становился необычайно четким и внятным (народ, кстати говоря, таким его ни разу не видел — да и откуда?!), принимал алмазное в своей точности решение и с удвоенным наслаждением возвращался назад, в сладкие фантомные палисады.

Правда, гарантий не было никаких, но рискнуть стоило. Не просто стоило — было необходимо.

— Здравствуйте, папа, — с почти искренней теплотой в голосе произнес Пинчерук.

Тот поднял на зятя мутные, как стопки самогона, глаза.

— А, это ты, блядь...

«Кстати, а ведь Папа вовсе не косноязычный, — не к месту подумал Витя, в который раз чувствуя, что его любовь к жене по таинственным законам души распространяется и на этого жестокого клоуна, сидящего посреди комнаты в разных носках и с гитарой. — Если бы во время выступлений по телевизору можно было материться в его манере — бессистемно и густо, просто для разбавления текста и душевной легкости, — то его обращения были бы абсолютно понятны народу и полны конструктивного смысла. А так... Ну представьте, что вам дали право говорить что угодно, но при этом строго-настрого запретили произносить, скажем, буквы «о» и «е»... Тут уж не до красноречия, домычать бы до конца основную мысль хотя бы в общих чертах...»

Уже через секунду Пинчерук понял, что отвлекаться в его положении неразумно, если не сказать губительно: Папа факирским жестом выудил откуда-то из-за спины тонкостенный «обкомовский» стакан, полный коньяка, и выпил его содержимое долгим и тягучим, как поцелуй, глотком. Лицо его при этом не выразило ничего, кроме обычного отвращения к жизни — искреннего и глубокого. Счет пошел на минуты...

— Папа, у меня серьезная информация, нужно бы обсудить, — негромко, но четко произнес Виктор, чуть наклоняясь к белесой лысине тестя.

— Да? — спросил тот, причем почему-то с недоверием в голосе, и снова мастерски наполнил стакан до верхнего края. — Ебнуть хочешь?..

— Нет... Вы не поняли... — Пинчерук запоздало сообразил, что каждое слово, как ни шепчи, все равно «пишется». Могли бы помочь железные барабаны придурков-пикетчиков, но Президент, как назло, несколько дней назад уговорил эту банду голодранцев проявить милосердие, и теперь их там-тамы чуть слышно худели вдалеке, на другом конце Кончи-Заспы. Пришлось встать и нажать кнопку на панели огромного телевизора.

— Выключи на хер... — негромко буркнул Папа, наполняя очередной стакан, но уже не до краев, а липа на треть — технология путешествия в Золотую Долину была у него отработана до совершенства.

Витя не отреагировал на распоряжение и теперь ожидал взрыва, но мысли тестя, должно быть, приняли неожиданный оборот — он медленно влил в себя очередную дозу золотистого нектара и, поставив стакан на паркет, задумчиво снял с ноги белый носок.

«Нет, только не это!..» — мысленно взмолился Пинчерук, не сомневаясь, что Папа собрался занюхать носком благородный напиток. (Аналогичный семейный эпизод неумолимо всплыл в памяти, хотя с тех пор прошло уже лет пять.)