Шрифт:
— Э-эй!
– снова подал голос Филька.
И то ли от этого Филькиного вскрика, или от того, что сильнее заворочался, шатнул подмости Калина, что-то вверху громко ухнуло, как бывает на Вихре в сильные морозы, густо посыпалась известка, мелкие куски плинфы. И еще увидел Филька, как наклонились вдруг подмости и быстро-быстро заскреб заляпанными известкою старыми сапожишками Калина, ища пропавшую опору.
— Небо валится!
– отчаянно крикнул Филька, цепенея от жути.
И, забыв вдруг, в которой стороне выход, закрыл Филька руками голову, бросился, ударил плечом в запертые царские врата...
Когда дойлид Василь увидел, как вздрогнул вдруг и начал оседать верх храма, он помертвел.
— Господи, что ж это? Господи!
– шептал в помрачении дойлид Василь, не желая все еще поверить, что это лучилось.
И не в силах стронуться с места, он все глядел потом, не отрываясь, хотя его и толкал кто-то, кричал ему что-то, глядел, как, раздвинув стены, свод наконец упал, как па-али потом, раскалываясь, затейливые, будто пасхальные йца, кокошники и осыпались изразцы закомарных дуг.
Высоко поднялся над обрушенным храмом столб морозной пыли, и был он красен зловеще - то ли от красной пелены, вдруг застлавшей глаза дойлида, то ли от искрошенной плинфы и цемянки.
Мурали, которых обрушение смело с горы, с разинутыми ртами, обезумевшие, ринулись к развалинам, и голосов отдельных не было слышно, а только глухой стон.
На развалины первым вскочил Степка. Простоволосый, растерзанный, силился он сдвинуть большой, посеченный трещинами кусок купола, на котором виднелось ярко-лазоревое блюдце покраски.
Степке на помощь бросился Петрок, еще несколько человек. Искали засыпанного Калину.
— Филька где?
– спросил у Степки Петрок. Степка беспомощно оглянулся.
А дойлид Василь все стоял, пошатываясь, на том же месте, перед папертью.
— Что ж это, господи?
– шептал он.
И он не испугался, не отшатнулся, когда возник перед ним как посланец возмездия за неведомые грехи иконописец Лука.
Трясущимися руками поднял Лука подкатившийся едва не к самым ногам дойлида Василя обломок раскрашенного синькой кокошника.
— А-а, душегуб! Ляхам продался!
– захрипел старец и бросил камень в дойлида.
И тут Амелька подскочил к Василю Покладу.
— Каменьями нечистика!
– крикнул Амелька и тоже бросил камень, прямо дойлиду в грудь.
И так как Василь Поклад не упал, а продолясал стоять, шевеля меловыми губами и глядя куда-то прямо перед собой, люди всю свою темную ярость и страх обратили теперь на этого человека. И еще камни полетели в дойлида, и Василь Поклад упал.
— Не он это, не он!
– крикнул тогда Петрок отчаян-но, бросился к дядьке Василю.
Но слабый непонятный крик хлопца потонул в гуле мужицких голосов. Петрока оттолкнули, затерли, он испугался этой беспощадной круговерти, этого мелькания серых свит, шубеек, запорошенных пылью потных бородатых лиц.
— Стойте, православные!
– раздался вдруг сильный возглас.- Стойте!
Перед толпой, заслоняя упавшего дойлида, стоял всклокоченный и гневный поп Евтихий с поднятым над головою золотым блистающим крестом.
Толпа смешалась.
— Ну кто посмеет бросить камень в святой крест, антихристы?
– грозно крикнул поп Евтихий, смиряя злобный гул.
ОТКАЗ ДОЙЛИДА
На исходе третьей недели дойлид Василь поднялся. Ничего уже не болело у него, а была лишь слабость во всем теле и непривычная пустота в голове - ни единой мысли, никаких желаний. Он вставал по утрам, потому что так делали все, и было нехорошо валяться в постели, когда уже ничего не болит, нехорошо перед хлопотуньей сестрой и перед паробком, который громко, бодрясь, покрикивал во дворе на дуревшую от безделья лошадь.
Почти никто теперь не навещал дом дойлида, лишь раза два, еще когда Василь метался в горячке, срывая с себя повязки и примочки, приходил отец Евтихий. И, узнавая его, порывался с постели навстречу, казнился перед попом:
— Хотел как лепей, батюшка,- бормотал дойлид,- чтоб светло и украсно, без члененья храм, дабы высь была, не давило... А надо б столпы, и на них верх утвердить. Ох, вижу, все теперь вижу и ведаю. Бес попутал, гордыня... А Калина... Ох, Погубитель я! Батюшка!
— А ты терпи, терпи, раб божий, смири гордыню-то,- отвечал поп, внося еще большее смятение в истерзанную сомнениями душу дойлида.
И тогда спешила к брату Маланья. Горбунья с ворчанием укладывала, укрывала Василя.
— Не ты, Василе, виною,- утешала она.- Уж я узнавала у майстров. Бают, что не без вражьей руки дело обошлось.