Из-под длинных ног купца с криком побежала к ограде пестрая курица, три другие, что бродили возле сенец поповского дома, тоже закричали, закудахтали, кинулись прочь, к приваленным к ограде сосновым, уже ошкуренным бревнам, где в вечной тени лежало длинное темное от влаги пятно с прибитой к земле желтой прошлогодней травкой - тут долго держался затвердевший за долгую зиму снежный леденец. В глубине двора загремел цепью, басисто, словно в пустую бочку, залаял пес, уставясь на пришельца немигающими желтыми глазами. Раза два он вскинулся на задние лапы, захрипел в ошейнике, но скоро успокоился. Ананас отметил, что псы на купеческих дворах злее гораздо - к попу ходят много, пес привык видеть чужих.

Низкая дверь в сенцах отворилась, и на пороге встала попадья, моргая и щурясь от солнца. Купец, держа на отлете в правой руке круглую бобровую шапку, поклонился на шляхетный лад.

— Милости просим!
– Попадья тоже, сразу багровея, поклонилась, сложив под грудью короткие ручки.

— Батюшка дома ли?
– Купец взялся за шапку обеими руками, качнулся на носки, не двигаясь, однако, с места.

— А то: отпочивает после обедни, книгу в светлице читает.- Попадья отступила в глубину сенец.

«Самое, видно, время поговорить с ним об этом деле»,- удовлетворенно заключил про себя Апанас, занося ногу в крепком, кованном по каблуку железом сапоге на высокий поповский порог.

Не ведал купеческий старшина, что еще один человек заинтересовался весьма Петроком и уже переступал порог отца Евтихия.

В церкви святого Илии в позднюю обедню молился у правого клироса человек в кафтане, кои носил московский посадский люд. Человек был широк в плечах и оттого издали казался невысоким, взгляд имел пристальный и веселый. Молился без особого усердия, больше глазел вокруг. Приметил его только тайный соглядатай инквизиции - хоть и был католиком, но находился тут, крестился по-православному и молитвы православные ведал твердо.

От остальных прихожан внимания пришлому не было никакого: мало ли московитов наезжает во Мстиславль - торговля с Москвой да с ближним Смоленском и ныне, несмотря на препоны поляков, шла бойкая и выгодная.

По окончании обедни, когда прихожане повалили к выходу, жадно хватая ртами воздух, московит подошел к причетнику, гасившему подле алтаря свечи.

— Аль не познал, Никодим?
– сказал московит, весело, смело нарушив дымную тишину церкви.

Причетник тотчас поднял заросшее светлым волосом лицо.

— Никак Тихон объявился!
– он, помаргивая, уставился на московита.

— Не ждал, Никодим?
– усмехнулся Тихон, помогая причетнику управиться со свечами.

Тот опустил голову, внимательно разглядывая просторный, темной меди поднос, который держал перед собой. На подносе грудой лежали желтые, с оттисками чьих-то пальцев огарки свечей, многие еще чадили.

— Птушка и та помнит место, где вывелась, летит к нему,- отвечал тихим голосом причетник.- Что, насовсем или родню проведать?

— Ты не беспокойся,- Тихон внимательно поглядел в выпуклые линялые глаза причетника.- Старых долгов я не помню. А проведать старые места давно собирался, вот завернул теперь. Путь же мой далек, Никодим.

Причетник, заметно повеселевший, не то с сочувствием, не то с укоризной покачал сплюснутой с боков и влажной от пота головой.

— И куда правишься?

— Призывает меня к себе виленский друкарь, ведомый книжник и ученый лекарь Францишка Скорина, лист его собственноручный мне передали на Москву. Помощники ему потребны в печатню. А мне б дело его обглядеть.

Уловив завистливый взгляд Никодима, Тихон хлопнул причетника по гнутой спине.

— Давай со мной, приятель! Что тебе до конца лет своих коптиться тут?

Никодим втянул в плечи голову, быстро, по-птичьи оглянулся на отворенную дверь церкви, где все еще завивался, вытягиваясь в притвор, радужно-рыжий от дневного света, липкий свечной дым.

— Малевать я не горазд,- отвечал он тонким голосом,- и дети мои малы.

— Жаль, брат, вдвоем бы с верным человеком веселее идтить-то.

Причетник достал из шандала оплывший огарок толстой свечи, задул пламя, осторожно положил огарок на полный поднос, вздохнул.

— Много ты где ходил уж, видно,- он маленькими шажками приблизился к клиросу, неслышно опустил на него поднос.

Тихон засмеялся, расстегнул жаркий суконный кафтан.

— Было, брат. Вот с посольством московским в Римскую землю ходил смотреть-примечать. Высматривали да переманивали в Москву муралей, чтоб могли каменные стены класть искусно, добрых лекарей и механиков хитрых. Смотрел я работу иконописцев тамошних - понравилось; однако нашим дай волю да подучи - не хуже римских будут. Вот друкари ихние вельми добрые, а мы бедны.