Элу стоило бы заподозрить, что выигрыши Холидэя происходят не просто так, что ему подыгрывают, если бы он не выигрывал и сам. Наиболее проигравшим оставался Ротштайн, и Эл просто не мог представить, чтобы Эрп и Холидэй сговорились мошеннически обыграть самого крутого в их мире человека.

В любом случае, Эрп не хитрил с картами, и если этот сварливый старый хрыч и проделывал трюки, то Эл этого не обнаружил. Сдающий продолжал устойчиво оставаться при своих столбиках жетонов, чуть вверх, чуть вниз.

К часу ночи Холидэй выглядел вдребезги пьяным, едва не засыпая прямо за столом. Без такой полосы везения, а у него постоянно появлялись тройки, еще чаще — стрэйты, флэши и фулл-хаусы, чаще, чем бог дарит это простым смертным, — Холидэй уже давно бы провалился в любой нормальной игре. А из большинства подобных уже бы просто вышел.

Эл, в плюсе примерно на семь тысяч, демонстративно зевнул.

— Джентльмены, приятный вечер, но, думаю, мне пора обменять это обратно на деньги.

Эрп кивнул.

— Еще одну раздачу, Эл? Еще одну раздачу, кто еще? — спросил он.

Это не относилось к Раньону и Мизнеру. Первый продолжал следить за игрой и прислушиваться к разговорам, второй заснул, облокотившись на подлокотник дивана. Текс стояла, прислонившись к открытой двери и болтая с Мастерсоном, который пил кофе, а мисс Дуглас собирала на поднос пустые рюмки.

— О’кей, еще одна раздача, — согласился Эл, кивнув.

— На самом деле, парни, я в минусе на пятнадцать тысяч, — сказал Ротштайн. — Я бы не против поиграть еще и попробовать отыграться.

— Черт, только я принялся за дело… — неразборчиво проговорил Джонни заплетающимся языком. — Давайте продолжим.

— Нет, — отчетливо ответил Эрп, крепко держа колоду в правой руке. — Мистер Ротштайн, если вы и Джонни хотите играть вдвоем, пока коровы не сбредутся, пожалуйста. Но сейчас моя игра, и мы играем еще одну раздачу в моей игре, а потом обмениваем жетоны на деньги.

— Это ваша игра, мистер Эрп, — согласился Ротштайн, вежливо кивнув. — Я подчиняюсь.

— Это мой дом! — раздраженно заявил Холидэй и шумно вздохнул. — Ну что ж, раздавай свою последнюю раздачу, старик. А там посмотрим.

Эрп принялся сдавать карты с каменным выражением лица.

Элу пришла пара тузов, и он открылся на сотню. Ротштайн поднял ставку еще на сотню, Холидэй — еще на одну, небрежно, как это обычно бывает в последней раздаче.

Но следующая карта не улучшила раскладу Эла, и он спасовал, передав слово Ротштайну.

— Поскольку это последняя раздача, нельзя ли превысить предел повышения ставки? — вежливо спросил Ротштайн у сдающего.

— Повышай на сколько хочешь, — с ухмылкой произнес Холидэй.

Эрп посмотрел на Эла.

— Мистер Капоне?

— В любом случае, я выхожу, — ответил Эл, бросая карты. — Пусть делают, что им вздумается.

Эрп, который был в игре с первой ставки, кивнул и тоже бросил карты.

— Почему бы не поднять предел до тысячи, мистер Ротштайн?

— Вполне нормально, — согласился Ротштайн и бросил десять голубых жетонов.

Они едва успели брякнуться о стол, как Холидэй бросил еще десять голубых, а потом еще.

— Подымаю еще на штуку, — зачем-то сказал он.

Раньон принялся будить Мизнера, чтобы тот посмотрел на разворачивающуюся драму.

Ротштайн не засмеялся, но улыбнулся, обнажив свои нереально белые резцы. Его глаза были блестящими и живыми, а кожа — тусклой и мертвой.

— Хотите сделать это действительно интересным? — произнес он холодным тоном, так, как еще ни разу не говорил за этим столом.

Холидэй насмешливо хрюкнул.

— Ты меня не напугаешь, Арни. Тебе меня не побить. Так что почему бы тебе не собраться и не поискать подворотню, в которой ты прихватишь какого-нибудь бедного ублюдка, задолжавшего тебе три доллара?

Улыбка Ротштайна растаяла, и его лицо стало холодной, ничего не выражающей маской.

— Я тебя не побью, а? Что же у тебя, мальчик Джонни? Королевский флэш?

— Положи еще тысячу и увидишь.

Жестко глядя на него сверкающими глазами, Ротштайн легким движением залез в карман брюк и достал оттуда самую большую и толстую пачку денег, которую когда-либо видел Эл.

Сняв с нее резиновое кольцо, он принялся пересчитывать сотенные купюры, считая вслух.

Много времени, целая вечность… потому что Ротштайн не остановился, пока не отсчитал сто.