На улице возле дома Дока поджидала Мисс Дикинсон: она принялась жаловаться на жизнь. С год назад как-то вечером он открыл дверь нараспашку, и она к нему забрела — уличная кошка с явной примесью русской голубой, с драным левым ухом и без двух пальцев на левой передней лапе. С тех пор он ее кормил.

— И в который раз вы сегодня у меня обедаете, а, Мисс Ди? — осведомился Док. Ее регулярные визиты уже начинали ему докучать. Док подозревал, что она целыми днями наматывает круги по всей округе, от одного дома к другому. И все же он откупорил банку тунца и поставил на пол в углу, где Мисс Дикинсон могла легко до нее добраться, а не бродить по всей комнате; впрочем, после еды она все равно принималась гонять пустую банку.

Он так и не прибрал в квартире после предыдущей ночи. Повсюду лежали клочья пропитанной кровью ткани, марли, лотки с перекисью водорода и бетадином. Хлорка, швейные иголки из нержавеющей стали, бутылки со спиртом.

Приятно снова почувствовать себя нужным.

Не успел он покончить с уборкой, как Мисс Дикинсон покончила с тунцом и пришла проконтролировать, чем он занят. Она наморщила нос, ткнувшись в хлорку и дезинфицирующие вещества, сильно пахнущие перекисью водорода и бетадином, однако выказала чрезвычайный интерес к испачканным кровью тряпкам и пыталась выудить их лапой из лотков и пластиковых контейнеров.

Новый пациент придет на повторный осмотр в пятницу. Док сказал ему, что опасается инфекции. А теперь он начинал думать, что инфекция, пожалуй, не самая большая опасность. Стоит предупредить пациента насчет Эрика Гусмана.

После смерти Стандарда он долго не брал никаких заказов. Не то чтобы к нему не обращались — слухи о нем ходили повсюду. Он часто смотрел вместе с Беницио телевизор, готовил грандиозные обеды или ужины для Ирины и вместе с ней. «Выучился для самозащиты», — объяснил он Ирине, когда однажды она поинтересовалась, как он овладел искусством приготовления пищи. Потом, натирая свежий пармезан и выкладывая итальянские сосиски на кухонный стол, чтобы они согрелись, рассказал ей о своей матери. Они чокнулись и выпили. Хорошее и недорогое белое, «Совиньон».

Раз или два в неделю он посещал киностудию, выполнял то, что от него хотели, и возвращался домой, чтобы успеть к приходу Беницио из садика. Суммы на чеках, что слал ему Джимми, росли с каждым месяцем. Он мог жить так вечно. Но все золотое зыбко, [3] как сказано в стихотворении, прочитанном в старших классах.

Хотя в Лос-Анджелесе нелегко отделить одно время года от другого без помощи календаря, осень все же наступила. Ночи стали прохладными и ветреными. Каждый вечер свет распластывался по горизонту в героической попытке задержаться подольше — и исчезал.

Вернувшись домой с новой работы — она устроилась на службу в местную «неотложку», — Ирина, как обычно, наполнила бокалы.

— Выпьем за…

Он помнил, как выпал из ее руки бокал и разлетелся на осколки, ударившись об пол.

Он помнил фонтанчик крови у нее на лбу, помнил, как кровь змейкой поползла по ее щеке, пока она пыталась выплюнуть то, что было у нее во рту, перед тем как упасть замертво.

Он помнил, как поймал ее, когда она падала… Потом довольно значительный промежуток времени выпал из его памяти.

«Гангстеры, — впоследствии объяснят ему полицейские. — Полагаем, какие-то местные разборки».

Поскольку у Водителя не было законных прав на то, чтобы Беницио остался с ним, мальчика отправили в Мехико к бабушке с дедушкой. Почти год Водитель писал малышу каждую неделю, а Беницио присылал в ответ свои рисунки. Все они немедленно крепились на холодильник в каждой квартире, где жил Водитель, — если, конечно, там был холодильник. Некоторое время он провел в постоянных переездах, каждые месяц-два меняя жилье: из старого Голливуда в Эко-парк, оттуда в Силверлейк — вдруг удастся спастись? Время шло по своему обыкновению. И однажды его вдруг осенило, что он давно не получает вестей от мальчика. Он попытался позвонить, но номер не обслуживался.

Ненавидя одиночество, необходимость возвращаться в пустые квартиры и терпеть свободные дневные часы, Водитель старался себя чем-нибудь занять. Брался за все, что предлагали, порой сам искал дополнительную работу. Даже однажды получил в каком-то фильме эпизодическую роль со словами за полчаса до съемок, когда оказалось, что актер заболел.

Режиссер все ему объяснил.

— Ты подъезжаешь на машине. Там стоит тот парень. Ты качаешь головой, как будто тебе жаль этого несчастного сукина сына, а потом выходишь из машины и облокачиваешься на дверь. Говоришь ему: «Решай сам». Понял?

Водитель кивнул.

— От твоих слов просто веяло угрозой! — восхищался режиссер, когда начался обеденный перерыв. — Всего лишь два слова — каких-то гребаных два слова!.. Великолепно. Тебе стоит серьезно подумать о том, чтобы сниматься еще!

Он и думал, только в другом смысле.

В свое время Стандард довольно часто наведывался в заведение под названием «Буффало-пожиратель» неподалеку от Бродвея в деловой части Лос-Анджелеса. Еду там не подавали со времен Никсона, но название почему-то сохранилось, как уцелело и последнее меню, написанное мелом на доске над стойкой. Так что Водитель начал захаживать в то местечко после обеда — завязывать беседы, ставить выпивку, упоминать о своей былой дружбе со Стандардом, спрашивать, не ищет ли кто профессионального водителя. Через две недели он стал уже завсегдатаем, всех знал по именам и был обеспечен работой невпроворот.