629

больше он углубляется в плоть Востока, тем меньше испытывает угрызений совести, даже если бы они у него были. Что Запад хочет сделать с Востоком? Понятие колонии — ближайший политический аналог понятия наложницы (не забываем, что «Восток» в сознании Запада — край гаремов). Сильные государства имеют много наложниц и получают полагающееся наслаждение. Впрочем, викторианское (точнее, общезападное) лицемерие заставляет маскировать узаконенный промискуитет подо что то другое. Например, под «опе lii кунство», под «воспитание и обучение», благо в западной традиции — со времен все тех же греков — это связанные вещи, — или под «лечение» (врач может делать больному больно). Отдельная, но заслуживающая внимания тема — диалектика «свободы» и «культуры». Запад присваивает себе и то и другое: его сыны смелы, потому что свободны, и в то же врего расизма: идея «неполноценных рас» оправдывала и соответствующую политику. Антиколоникальный и постколониальный дискурс в свою очередь взял на вооружение «антирасистскую» риторику, разработанную в США совсем для других целей (конкретно — для оправдания агрессии янки против Юга). Это было огромным везением: белые люди сами дали дикарям в руки оружие, которым они сражались друг с другом. Вполне возможно, что в ином случае история второй половины XX века пошла бы иными путями. liii Приведу современный пример. Предположим, некий россиянин, посетивший Европу и Соединенные Штаты, возвращается в Россию и рассказывает друзьям и знакомым, что Запад — несвободное общество. Он аргументирует это тем, что в Америке повсеместно запрещено курение, в европейских странах невозможно плюнуть на улице, не нарвавшись на штраф, про бутылки пива в пакетах и так далее. Разумеется, друзья и знакомые поднимают его на смех, говоря, что все вышеперечисленное — проявления высокой культуры, а его реакция — азиатская дикость. Однако именно такой была реакция западных исследователей Востока на столкновение с чужими обычаями: всякий запрет они воспринимали как проявление «рабского духа» и «деспотизма» и ставили себе в заслугу отсутствие такового у себя на родине. С другой стороны, свои собственные табу они ценили очень высоко, как проявление именно культуры. Поэтому закрытые лица восточных женщин означают «рабство», подмывание из кувшина после посещения туалета в лучшем случае — смешно, а вот невозможность помыть руки или грязные полы — это проявление дикости и бескультурья.

630

мя исполнены высокой культуры. Если коротко, то под «культурой» обычно понимаются западные обычаи, под liii «свободой» — свобода от обычаев незападных. Обратной стороной является «дикость» восточных людей (то есть их незнакомство или нежелание следовать западным табу и поклоняться западным тотемам) и их «рабство» (то есть следование собственным обычаям). liv Разберем, как работает эта система встроенных метафор, и заодно выполним небольшое упражнение в ориенталистской литературной критике. Мы намеренно обращаемся к материалу, максимально далекому от саидовских анализов. Возьмем известнейшее место из набоковской «Лолиты»: сцену из начала второй части, когда Гумберт оправдывает себя перед девочкой. Приведем отрывок в двух вариантах — английском и набоковском русском. Итак, Гумберт говорит: …Что бы ни произошло, я останусь твоим опекуном и, если ты будешь вести себя хорошо, надеюсь, что в близком будущем суд узаконит мое опекунство. Забудем, однако, Долорес Гейз, так называемую судебную терминологию — терминологию, находящую рациональным определение: «развратное и любострастное сожительство». Я вовсе не преступный сексуальный психопат, позволяющий себе непристойные вольности с ребенком. Растлением занимался Чарли Хольмс; я же занимаюсь растением, детским растением, требующим особого ухода: обрати внимание на тонкое различие между обоими терминами. В английском оригинале это выглядит так: Through thick and thin I will still stay your guardian, and if you are good, I hope a court may legalize that guardianship before long. Let us, however, forget, Dolores Haze, so called legal terminology, terminology that accepts as rational the term «lewd and lascivious cohabitation». I am not a criminal sexual psychopath taking indecent liberties with a child. The rapist was Charlie Holmes; Iamthetherapist — a matter of nice spacing in the way of distinction. I am your daddum, Lo. (Я не криминальный сексуальный психопат, позволяющий себе непристойные вольности с ребенком. Развратителем (rapist) был Чарли Хольмс; я же — терапевт (therapist), здесь тонкая разница.) Перед нами типичный «ориенталистский» дискурс: сексуальное использование оправдывается внешне (через право опекунства) и внутренне — через необходимость помощи в развитии. Где то рядом должна быть и ссылочка на обычаи какой нибудь экзотической восточной страны (разумеется, описанные в ученой книжке). А вот и она:

631

Понятное дело, право называть свои порядки хорошими словами «свобода» и «культура», а восточные — «дикостью» и «рабством» подкрепляется киплинговским аргументом — пулеметом: «у нас есть „Максим“, а у вас его нет». Когда же Востоку удается заполучить в руки оружие, превосходящее или сравнимое с западным, это оружие объявляется «незаконным», «нелегальным», «преступным». Вторжение в Ирак было оправдано тем, что Саддам Хусейн якобы пытался овладеть атомным и биологическим оружием. Ничего подобного найдено не было и быть не могло, но штампы сработали liv безотказно. Но есть еще и тайная, мякотная подкладка ориенталистского дискурса — «Восток» как запрещенный соблазн. «ИзСмотри, моя крошка, что в ней говорится. Цитирую: «нормальная девочка» — нормальная, заметь — «нормальная девочка обычно прилагает все усилия к тому, чтобы понравиться отцу. Она в нем чувствует предтечу желанного, неуловимого мужчины». […] Но что именно хочет сказать эта бодрая книжка словом «общение», какое такое «общение» рекомендует она? Опять цитирую: «Среди сицилийцев половые сношения между отцом и дочерью принимаются, как нечто естественное, и на девочку, участвующую в этих сношениях, не глядит с порицанием социальный строй, к которому она принадлежит». Я высоко уважаю сицилийцев, — это великолепные атлеты, великолепные музыканты, великолепные, честнейшие люди, Лолита, и великолепные любовники. Достаточно сравнить этот отрывок со стандартными ходами западной пропаганды в отношении восточной политики, чтобы заметить тождество мыслительных ходов. Вот, например, обобщенное резюме американской позиции по Ираку. «Совет безопасности ООН дал Америке разрешение на военную операцию — и, будьте уверены, он узаконит наше право контролировать освобожденные территории. Забудем, однако, арабы, так называемую левацкую демагогию — демагогию, находящую рациональным определение: „подлая и незаконная оккупация“. Мы вовсе не преступные имперские завоеватели, позволяющие себе незаконное вмешательство во внутренние дела слабой страны. Вашим губителем был Саддам Хуссейн, мы же — освободители, обратите внимание на тонкое различие между обоими терминами». lv Но и не только: жаркий климат, восточная кухня, сладости, долгий сон, баня, — все это воспевалось и романтизировалось как набор манящих и запретных удовольствий, которыми грех не воспользоваться, тем более что родные дисциплинирующие инстанции этого не увидят.

632

вестно», что дикие обычаи Востока позволяют реализовать самые потаенные и сладостные желания зажатого в тиски публичной морали европейца. Здесь возникает особенная любовь к Востоку как неисчерпаемому источнику удовольстlv вий, связанных прежде всего с властью и сексуальностью. Ницшевская плетка превращается в аппетитную морковку. Молодому английскому офицеру викторианской эпохи было за чем ехать за море и воевать с туземцами. Наконец, последнее, самое тонкое — восточная духов$ ность. Саид прошел мимо фигур типа Блаватской или — что должно было быть ему ближе — Гюрджиева. Между тем деятельность этих людей — как, впрочем, и патентованно восточных учителей, всех этих «суфиев» и «гуру» — крайне важна для Запада даже идеологически: через Восток идет отмы$ вание новых идеологических и религиозных разработок (в том же смысле, в каком говорят об отмывании денег). Гессевское «паломничество в Страну Востока» оборачивается проведением операций через духовный оффшор, где Запад lvi продает Западу очередной «опиум для народа». Теперь возьмем подзорную трубу. Как устроен «ориенталистский» Восток? Нечего смотреть на географические карты — тут важна семантика. Для европейцев Восток — это сложно устроенный мир, воротами в который является Ближний Восток, прежде всего Левант. В семантическом пространстве это точка пересечения нескольких систем предрассудков. В частности, на европейском отношении к Ближнему Востоку лежит тенью древняя ненависть к уничтоженной Византии (Саид, кажется, недооценивает это обстоятельство, а зря). Другая тень — отношение к евреям и иудаизму (здесь Саид подробен до занудства). Образы византийца и иудея отбрасываются на lvi Как, впрочем, и обычный опиум. Нелегальное производство, связанное прежде всего с нелегальными удовольствиями — архетипичным здесь является наркопроизводство — систематически выносится на Восток. Оно же служит механизмом закабаления все того же Востока. Не нужно забывать, что одним из главных орудий освоения Западом тех же Индии и Китая были именно наркотики (история «опиумных войн» в этом смысле более чем поучительна).

633

«араба», который, впрочем, имеет и свое собственное лицо, лицо старого врага, с которым не поделили Иерусалим. Из этой точки идут две линии, на карте — вниз и направо: Африка и Индия. То, что Африка — Восток, нет никаких сомнений: Египет, Алжир, Эфиопия, потом вниз, к неизвестным истокам Нила. Градиент изменения по направлению к югу — одичание: от сравнительно цивилизованного Египта с пирамидами и хорошей кухней и вплоть до джунглей. Негритянские области — уже даже не «Восток», а «Юг», то есть область, стоящая еще ниже по уровню развития, чем «Восток». Важна и сторона света: восточный берег Африки воспринимается именно как «восточный» в ориенталистском смысле, Западный Берег — царство черной тьмы, край работорговцев и невольников, «Юг» как таковой. Они сходятся на пустых землях Африканского Рога, где Сесиль Родс воздвигает новые «белые королевства» Южной Африки. Путь направо — это путь в Индию и потом в Китай. Градиент — одряхление: Ближний Восток еще относительно молод (отсюда амбивалентность в оценке ислама, который оказывается то «ветхим», то «новым»; арабы — «старые» люди, исповедующие «молодую» религию), Индия — звенящая копилка тысячелетий, Китай — нечто дряхлое, разложившееся от старости, пережевывающее смутные воспоминания незапамятных времен, каких то там «царств Ся» или «Шан Ян». Сбоку — Япония. Японцы противоположны арабам: молодой народ, попавший под власть древней культуры. Отсюда и легкость выписывания Японии из «Востока»: ребята одумались, перестали заниматься китайскими штучками и стали строить железные дороги, начинять снаряды «шимозой» и воевать с русскими (кстати, последнее обстоятельство само по себе является признаком цивилизованности). lvii Маргарет Мид (Margaret Mead, 1901–1978) считается самым известным американским антропологом ХХ века. Этим она обязана главным образом серии книг об острове Тау (Самоа) и Новой Гвинее (самая известная — «Взросление на Самоа (Coming of Age in Samoa, 1928), ставших бестселлерами. В книгах описывалась счастливая и свободная сексуальная жизнь аборигенов, не знающих понятий «девичьей чести» или «супруже

634

Поставим две точки — одну на границе освоенной Африки, другую — в районе Хоккайдо. Проведем перпендикуляры. Они пересекутся в пустынной океанической области, где множество островов. Это последний пункт «ориенталистского» Востока, конечная станция: «полинезийский рай», где под ласковым солнцем, в окружении роскошной природы красиво исполняются все плотские желания. Опять же, Саид не замечает таких проявлений ориентализма, как сочинения европейских антропологов. Между тем те же самые lvii сочинения Маргарет Мид о Самоа — типичнейшие творения «ориентализма». Итак, имеется замкнутый контур, рамка, очерчивающая «истинный Восток». За ее пределами остается край Африканского Рога и Австралия с Новой Зеландией: по существу, анклавы Европы. Однако в самой Европе есть «ориентализированные» области, в которых «чувствуется Восток». Во первых, Балканы с их православным и мусульманским населением и с историей подчинения османскому владычеству. Во вторых, южные оконечности Италии и Франции: Сицилия, Сардиния, Корсика, балансирующие на грани принадлежности к Европе, — нечто вроде «Македонии», откуда приlviii шел Александр (на Корсике родился Наполеон). Есть государства, испытавшие на себе восточные влияния (наприской верности», ни межпоколенческих конфликтов. Оказала огромное влияние на теорию феминизма. В настоящее время — особенно после штудий австралийца Дерека Фримена, автора книг «Маргарет Мид и Самоа: как появился и исчез один антропологический миф» (1983) и «Роковая мистификация Маргарет Мид» (1999) — можно считать доказанным, что доверять ее утверждениям следует с крайней осторожностью. Не касаясь вопросов «фальсификации полевых данных» и проч., отметим лишь, что сочинения Мид являются образчиком «ориентализма». lviii Фигура Александра — архетипического покорителя и разорителя Востока — здесь появляется не случайно. Образ приграничной полуварварской (читай — полувосточной) Македонии, объединяющей Европу в противовосточном порыве — важный элемент глобального ориенталистского мифа Запада. Исследовать его здесь мы, однако, не будем.

635

мер, Испания). Наконец, существует огромный и страшный Восток Европы — то есть мы. Мы почему то не догадываемся, что само выражение «Восточная Европа» звучит для европейского уха неприятно: что означает слово «восточный», мы уже разобрали. Если коротко, «Восточная Европа» есть «порченная Европа», «Европа, ставшая Востоком». Тут уместно вспомнить Толкиена: орки — это изуродованные, «мукой и колдовством» эльфы… Дальше, однако, мы не пойдем, хотя очень хочется. Читайте, скажем, Ларри Нивена, «Изобретая Восточную Европу» — книгу, сравнимую с саидовской: тот же метод, то же качество работы с материалом.

9 Напоследок. Эдвард Саид ждал издания «Ориентализма» на русском начиная с девяностых годов. Издание почему то так и не состоялось: несмотря на все потуги и попытки, что то не шло. «Ориентализм» уже был переведен на украинский, в то время как на русском имелись только парочка эссе и несколько статеек, случайно попавших в интернет. Характерно также полное отсутствие интереса к фигуре и текстам Саида со стороны «интеллектуальной оппозиции». Куда более странные и маргинальные фигуры нашли в России симпатизантов, переводчиков и издателей. Однако не стоит относиться к изданию Саида как к очередному — и, как всегда, запоздалому — «закрытию пробела» в общем образовании. Возможно, книжка подоспела вовремя: не столько как интересное интеллектуальное упражнение, сколько как образец рассуждения о проблемах, касающихся нас больше, чем нам хотелось бы думать. Ибо Восток, даже Ближний Восток — далеко еще не самая репрессированная область мира. Есть другие области, о которых Запад предпочитает знать ровно столько, чтобы не хотеть знать о них ничего больше. Есть страны, о которых до сих пор рассказывают средневековые небылицы. Есть народы, исключенные из сферы какой бы то ни было «политкорректности», даже самой минимальной, которую сумели завоевать себе палестинцы. Есть те, кому не только не позволено говорить о себе, но о которых молчат другие. К северу от Иерусалима, к востоку от Польши.