– Что случилось?
– тихо спросила она.

– Ничего. Просто мы стоим на краю пропасти.

– И вы опасаетесь сорваться вниз?

– Я боюсь за вас.

– Перестаньте все время быть врачом. Ведь прежде всего вы человек, мужчина. Неужели я навсегда останусь для вас только объектом медицинского исследования?

– Нет, Глория, нет, - он снова взял ее под руку и повел к дому. Знаете, ведь и вы тоже излечивающе действуете на меня. Видя вас, находясь с вами рядом, я словно получаю хорошую дозу лекарства, преображаюсь, становлюсь более человечным, радующимся жизни. Такого со мной не было прежде. Все последнее время я жил как бы по необходимости: не печалясь, но и не веселясь. Прошел день - и ладно, слетел еще один листок календаря, а сколько их там - впереди? Это меня мало занимало. Но вот появились вы, и я будто бы обрел новый смысл жизни; я вижу цель и дорожу ею. И, может быть, даже не совсем представляю свое существование без вас. Простите за откровенность старого военного врача.

– Нет, продолжайте, - попросила Глория, заглядывая ему в глаза.

– Что же продолжать? Пожалуй, я и так сказал слишком много. Они уже подошли к подъезду. Лифт поднял их на шестой этаж. Самое трудное, как думалось Терояну, это оставаться с ней в квартире наедине, знать, что их отделяет друг от друга лишь тонкая перегородка двери. Тим пожелал Глории спокойной ночи, а сам ушел на кухню, пил кофе, курил и думал о них обоих. И снова в нем происходила борьба, два противника, сцепившись, продолжали схватку - и каждый стремился оторвать другого от земли. И он знал, что если потеряет под ногами почву, то в нем исчезнет и все человеческое, и тогда черты зверя проступят сквозь его облик. Но мысль, что Глория, возможно, ждет его, не давала покоя.

Он встал, как в гипнотическом сне прошел по коридору, миновал свою комнату и нажал на дверную ручку. Дверь не была заперта изнутри. Он открыл ее и шагнул в полумрак. Глория лежала на кровати, лицом вверх, лунный свет падал на закрытые глаза. Дыхание ее было ровным, она спала, вытянув обнаженные руки поверх одеяла. Тероян постоял несколько секунд, всматриваясь в безмятежные, столь дорогие его сердцу черты, повернулся и осторожно закрыл за собой дверь. Сердце продолжало сильно колотиться, отдаваясь ударами молоточков в висках. Вновь начали подступать головные боли, ввергая его в то состояние, которое он сам, как врач, окрестил для себя "бадахшанским синдромом" - по той местности, где получил осколочное ранение. Эти боли могли продолжаться всю ночь, выкручивая его словно мокрое полотенце, не давая погружаться в успокоительный сон, оставляя истерзанным до рассвета. Было только одно средство избавиться от них - движение, скорость, дорога и холодный ветер в лицо. Тероян надел куртку, взял ключи от машины и вышел из квартиры.

Возвращение домой произошло только под утро. Уставший, обессиленный, вымотавшись в ночных бдениях, Тероян снял забрызганную грязью верхнюю одежду и повалился на кровать, закрывшись с головой одеялом, всем своим существом проскальзывая в темное узкое горлышко сна. Сколько времени он отдал тревожному мертвенному забытью? Часа четыре, не больше. Очнулся Тероян от того, что Глория слегка трясла его за плечо.

– Тим, проснитесь, - услышал он ее голос.
– К вам пришли. Оторвав голову от подушки, он увидел сидящего возле стола Олега Карпатова, одетого в милицейскую форму. Он носил ее так редко, что Тим даже удивился.

– Чего это ты так вырядился?
– спросил он.
– К параду готовишься?

– Сейчас тебе самому будет парад, - довольно строго отозвался Олег. Глория, приготовьте ему, пожалуйста, кофе. Девушка ушла на кухню, а Карпатов продолжил:

– Где ты был ночью?

– А что случилось? Откуда такое отеческое любопытство?

– Твои "Жигули" дважды останавливало ГАИ. Один раз на тридцать втором километре Ярославского шоссе - ты мчался как угорелый. Второй раз - возле Медвежьих Озер. Будь любезен объяснить: что ты там делал в четвертом часу утра?

– Просто катался, - Тим продолжал лежать, положив под голову ладони.

– Просто катался...
– повторил Олег.
– Ночные прогулки при ясной луне. Понятно. Лунатизм в действии.

– Никакой не лунатизм. Обыкновенная бессонница. А быстрая езда, движение успокаивают нервы - это я тебе как врач говорю. Кроме того, когда у меня начинаются головные боли - после известного тебе ранения, - я физически не могу торчать в стенах дома. Меня тянет на природу.

– Допустим, - криво усмехнулся Олег.
– Но почему ты раньше мне ничего не говорил об этом?

– А зачем лишний раз сотрясать воздух? И потом это касается только меня одного. Я что, сбил кого-нибудь?

– Нет. А в пятницу, четвертого июля, когда ты встретил Глорию, ты тоже... "путешествовал" всю ночь?

– Да, - сознался Тим.
– "Бадахшанский синдром".

– Не понял?

– Ну, так я называю то мятежное состояние духа, которое мной овладевает. Чтобы избавиться от головных болей, я сажусь в машину и еду куда глаза глядят. В этом есть какое-то преступление? Что ты так всполошился?

Олег долго смотрел на него, выдерживая паузу. Потом произнес всего одно слово:

– Четырнадцатый.

Тероян понял, что он имеет в виду.

– Где?
– спросил он, поспешно поднимаясь и одеваясь.

– Возле Медвежьих Озер. Девочка семи лет была похищена восемь дней назад. Сегодня в шесть утра обнаружена - в том же состоянии, что и все предыдущие тринадцать детей. Квазимодо стал спешить, торопиться - раны на ее лице еще не зарубцевались. Он выпустил ее из своего логова раньше, чем делал это с остальными. Надо ли говорить, что она лишена разума?