— Когда парни из лаборатории возьмут этот оттиск и очистят его, у нас будет достаточно хороший «portrait parle» [2] этого козла, — сказал Фейбл.

Гектор Колон подошел к сидевшей на корточках троице. Его взгляд упал на обнаженные колени Хиггинс и похотливо скользнул под подол.

— Есть что-то странное в этом отпечатке, — начала Хиггинс, но вдруг ощутила навязчивое присутствие Колона.

Она подняла глаза, сжала колени и опять прикрыла отпечаток мусорным баком.

Колон подошел к ней.

— Синьорита Хиггинс, а вы действительно очень красивая женщина.

— Да? Благодарю, Гектор. Тебе понравилось то, что ты увидел?

Он подошел еще ближе и прошептал:

— Очень. Латинян очень возбуждают волосатые женщины. — Он огляделся, чтобы убедиться, что никто его не слышит, и добавил: — Если когда-нибудь захочешь сменить профиль, позови меня. С удовольствием побываю у тебя внутри.

Она похлопала его по щеке.

— Как ты заботлив, Гектор. Но, по правде говоря, вряд ли ты сможешь что-то сделать, даже если я позову.

Лейтенанты уходили вместе.

— Думаешь, нам надо создать особую группу, которая будет работать над этим делом? — спросил Фейбл.

Бросив взгляд на резкие, словно точеные очертания Манхэттена, Скэнлон ответил:

— Думаю, что нет. Специальным группам трудно работать. Слишком много начальства, которое висит на шее.

— Я тоже так подумал, — сказал Фейбл. — Будем работать вместе, согласовывая наши действия. Мы с тобой — два старых мешка, достигших своего потолка на Службе. Между нами нет места ревности.

— Ты прав. Я пришлю тебе копии моих рапортов, а ты присылай мне свои. Если появится что-нибудь важное, я звякну тебе.

— Ладно. Я тоже.

Заместитель начальника следственного управления Маккензи подошел к краю крыши и посмотрел вниз на окно спальни Циммерманов. Спустя несколько минут он отвернулся, внимательно оглядел толпу и позвал Скэнлона.

Лейтенант услышал его и подошел.

— Слава Богу, не в Галлахере дело. — Он вытер шею платком. — Теперь ясно, что Галлахер был тем несчастным, который оказался не там, где надо, и не тогда, когда надо.

— Мне так не кажется.

— Ну зачем ты создаешь проблемы, Скэнлон? Оставь, ради Бога.

Голос Скэнлона задрожал от негодования.

— Слушай, у нас четыре трупа. Один из них — лейтенанта полиции. Маленькая девочка осталась сиротой. И у тебя хватает наглости говорить мне «оставь»!

— Скэнлон, этим занимается Девятнадцатый участок. Разгадка обоих преступлений — через дорогу, в этой спальне. Будь благоразумен, передай дело Девятнадцатому. Они объединят оба расследования.

— Мой окончательный ответ — нет! И пусть я один из тех старомодных детективов, которые все еще думают, что убийства приводят к аресту преступника, а не к пополнению статистики.

Скэнлон повернулся и зашагал прочь. Маккензи догнал его.

— Меня представили на повышение. Это дело с Галлахером — как кость в горле, которая может навредить нам всем. Плюнь на это.

— Нет.

— Ты упрямый козел, ты знаешь об этом, Скэнлон?

Скэнлон поднял правую руку, показал Маккензи кукиш и, покачав головой, проговорил:

— «Va'ffa'n'culo» [3] .

— Что ты сказал?

— Сказал, что мне захотелось капикола. Это итальянское блюдо, которое делают из салями и мортаделлы. Обычно его едят с белым хлебом и майонезом.

Он ушел, а заместитель начальника управления так и остался стоять, в бешенстве колотя себя кулаками по ляжкам.

Начальник следственного отдела Альфред Голдберг появился через полчаса после прихода Маккензи в сопровождении обычной свиты из «дворцовой стражи».

Фейбл и остальные из 19-го побежали к нему доложить о результатах расследования.

Скэнлон жестом велел своим детективам потихоньку исчезнуть. Глядя, как девять детективов спускаются по лестнице, Скэнлон заметил, что Колон наклонился к Хиггинс и что-то шепнул. В ответ она ударила его локтем в ребра.

Маккензи подбежал к Скэнлону.

— Почему бы тебе не испариться до того, как Голдберг увидит тебя? Иначе он будет расспрашивать тебя о Галлахере. А комиссару вряд ли понравится то, что ты ему ответишь.