Надежда побродила по комнатам музея, вчитываясь в пожелтевшие листы, исписанные от руки, с печатями и без, всматриваясь в портреты и фотографии, но ничего стоящего для себя не обнаружила. Сотрудники музея ей тоже ничем помочь не смогли.

– Существует предание, что какой-то заезжий гусар из столичных повес соблазнил черт-те знает когда местную девушку из крестьян, а затем, как водится, бросил. Девушка же от огорчения, а может, и от стыда утопилась потом в Волге. Как раз с того самого обрыва кинулась в воду, что возле вашего дома, – рассказал ей научный работник музея и по совместительству учитель истории одной из местных школ Иван Андреевич Перышкин. – Неужели Неонила Порфирьевна вам об этом не рассказывала?

– Господи, конечно, рассказывала, – вспомнила Надежда. – Только в одно ухо влетело, в другое вылетело. Кто же всерьез воспринимает такие байки, их слушают как волшебные сказки.

– Не знаю, не знаю. Вам решать, – ответил Иван Андреевич.

Далее путь Надежды лежал в архив. На него она возлагала большие надежды. Все, что сохранилось от незапамятных времен до семнадцатого года прошлого столетия, хранилось в башне бывшего монастыря. На металлических полках без какой-либо особой системы и зачастую не по годам были сложены папки, коробки, свертки с документами, книги регистрации и прочие свидетельства истории на бумажных носителях.

Заведовал хранилищем седой высокий старик в круглых очках, черных сатиновых нарукавниках, непременных валенках и меховой безрукавке – в каменной толстостенной башне и летом было холодно. Жил старик в двух шагах от места работы, в приземистом каменном строении посреди зарослей лопухов, бывшем некогда монастырской кухней. Эта кухня, башня да кусок стены было все, что осталось от некогда богатого мужского монастыря.

– Не знаю, что уж вы тут найти надеетесь, барышня, только я с вами сидеть в этой сырости не намерен, – с ходу заявил он Надежде. – Марина Олеговна позвонила и сказала, что вам можно полностью доверять, так что вот ключи. – Старик положил на канцелярский стол у узкого окошка связку железяк внушительного вида. – Когда соберетесь уходить, крикнете в окно. Я услышу, поднимусь и проверю, все ли в порядке. Потом при вас запру дверь и бумажкой с печатью заклею.

– А зачем тогда вы мне ключи оставляете? – удивилась Надежда.

– Как же иначе? С вами сидеть – здоровье не позволяет. Запереть вас снаружи я не могу – вдруг пожар. Тьфу-тьфу-тьфу…

– Действительно, тьфу-тьфу-тьфу. Тогда оставьте дверь незапертой.

– Не могу. А если злоумышленники какие сюда ворваться захотят и документы похитить? Когда дверь на замке, ее никому не одолеть с ходу. И у вас будет время крикнуть мне: «Михалыч, на помощь!» Я и прибегу скоренько.

– Я лучше займу круговую оборону и буду отстреливаться, – пробормотала себе под нос девушка.

Но старик, видимо, услышал только одно, до боли знакомое последнее слово.

– Да где уж вам, молодым. Кишка тонка, – пренебрежительно махнул он рукой и зашаркал к выходу снимать валенки.

Старик всегда оставлял валенки внутри, возле двери архива. Они числились на балансе хранилища и были снабжены инвентарными номерами, написанными на голенищах черной несмываемой краской.

Когда громыхнули металлические, пожаростойкие створки, Надежда оглянулась по сторонам, прикидывая фронт работ. Сегодня она собиралась только определить, что на какой полке и в каком углу находится. Сердце ее забилось часто и гулко. Глаза загорелись охотничьим азартом.

Она с душевным трепетом подошла к первому стеллажу слева, сняла сверху самую древнюю на вид папку, сдула с нее пыль, отнесла к столу и раскрыла…

Три часа спустя, зябко поеживаясь и переступая с ноги на ногу, Надежда стояла на каменных ступенях у входа в башню и с нетерпением ждала, когда же Михалыч наконец запрет дверь. Но одинокий старик никуда не торопился и с удовольствием рассказывал о важности своей работы. Как поняла девушка, будь воля Михалыча, он бы вообще никого в башню не пускал, чтобы зря документы руками не хватали.

– А зачем же тогда их хранить, если никому не показывать? – не без язвительности спросила Надежда.

– До лучших времен. Документ, он вылежаться должен, чтобы ценность приобрести. К нему с умом подходить надо. Вот вы, например, – Михалыч окинул девушку с головы до ног пренебрежительным взглядом: желтая майка с зеленой, скачущей галопом лошадью и надписью латинскими буквами «мустанг» на груди, джинсовые бриджи в обтяжку, рыжие кожаные босоножки, оставляющие открытыми пальцы ног с розовым перламутровым педикюром, и сплюнул в лопухи, – разве вы поймете, почему я за последние пятьдесят лет ни одной газеты не выкинул. Всех их по номерам складываю, веревочкой перевязываю и сверху листок прикладываю с названием издания, количеством штук в связке и датами.

– Зачем?

– Как это зачем? Лет через сто это же будет бесценный исторический материал. Глядишь, над полками с этими подшивками мой портрет повесят и имя мое напишут: Виктор Михайлович У хоботов. Вот так-то!

– Что ж вы в архиве, Виктор Михайлович, такой порядок не наведете?

Старик с усмешкой посмотрел на нее:

– Да для этого всей жизни не хватит. Потом еще придет какой-нибудь молодой да ранний, когда архивариусам приличные деньги платить станут, и все по-своему переделывать начнет да мою работу хаить. А дома я сам себе хозяин, как хочу, так и делаю.