— О господи… Меня могут привлечь к суду… Я работу потеряю! И мама всё узнает! Что скажут газеты?

— Наверняка что-нибудь классическое. Вроде: «Констебль-педофил показал мне свою дубинку».

— Ничего смешного! Что мне делать? Если кто-нибудь узнает… — Казалось, Ренни вот-вот расплачется. — Я же не знал!

Логану стало жалко его.

— Я заглянул в раздел пять, подраздел пять Уголовного права, акт 1995 года. Там сказано, что если ты действительно не знал, что ей меньше шестнадцати…

— Я не знал! Я правда не знал!

— …а тебе меньше двадцати четырех на момент совершения преступления, тебя можно оправдать.

Ренни выглядел так, будто у него в штанах только что произошло нечто из ряда вон выходящее.

— Мне двадцать три! — Он закрыл глаза и сполз со стула. — О, благодарю тебя, дорогой, милый… Ты… Ты… В общем, спасибо тебе.

— Пожалуйста. А теперь поднимай свою задницу, у нас есть более важные вещи, о которых стоит подумать. — Он сбросил газеты на пол. — Например, каким образом Мясник нашел Элизабет Николь?

Ренни снова уселся на стул.

— Если бы я знал, я бы ни за что до нее не дотронулся…

— Ты сосредоточишься наконец? У нас неизвестно, где две женщины, которые могут превратиться во вкусный ужин, если мы ничего не сделаем. Так, давай думай: кто знал, где живет Элизабет Николь?

Ренни потер лицо ладонями, облегчение исходило от него волнами.

— Ну… Больница: медсестры, врачи, регистраторы в приемном отделении, куда она поступила после нападения. У них у всех был доступ к ее истории болезни.

— Правильно. Пошли кого-нибудь туда, пусть посмотрят, не подходит ли кто-нибудь из этой компании. Кто еще знал?

— Полиция. — Констебль постучал по столу. — Мы знали. Больше того, Фолдсзнал. Где он был в четверг ночью?

— Ох, ради бога…

— А ты подумай: мы все потащились в паб, он ведь с нами не пошел, так? И он наверняка гениально умеет запутывать следы. Он в курсе всех судебных процедур, знает всё досконально… И потом, эти таинственные кровоподтеки каждый раз, когда что-то случается…

— Хватит! Понял? Фолдс вовсе неэтот проклятый Мясник! — Логан швырнул на стол свежую распечатку.

— И нет никакой необходимости…

— Прочитай, идиот! В дежурке сказали, что Мунро позвонила в два часа. Она сообщила последние сведения: Элизабет Николь, местная, ей сорок девять лет, живет одна, есть сестра и брат, родители умерли… Любит романтическую литературу и коллекционирует стеклянные шары.

Ренни просмотрел отчет. Наткнувшись на фотографию Элизабет Николь, он присвистнул:

— О… совсем не толстая. А я думал, Мясник любит с жирком…

— Это случайность. Она просто попала под горячую руку. Если бы Николь не пошла за кулинарной книгой к Янгам, Мясник бы ее не тронул. — Логан повернулся к магнитной доске. — Обрати внимание, если развить выкладки Голдинга, Николь может быть последним звеном в своего рода цепи… Ну, я имею в виду, что она может быть самой близкой к дому Мясника жертвой.

На лице Ренни появилось задумчивое выражение.

— А может, Мясник последовал за ней к Янгам? Может, это они оказались в неподходящее время в неподходящем месте?

— Как бы то ни было, это не приближает нас к вопросу — откуда Мясник ее знал? — Логан взял последние фотографии с места преступления: гостиная, засыпанная осколками шаров и обломками мебели. — Понимаешь, там не было никаких следов взлома, значит, она сама открыла ему дверь. То есть Мясник был другом, коллегой, может быть, соседом или родственником.

— Или начальником полиции…

— Мне уже надоело талдычить тебе одно и то же. Стил занимается соседями. Посмотрим, что мы нароем насчет брата и сестры… — Логан заглянул в распечатку: — Джимми и Келли. И надо заняться коллегами.

Последнее не так-то просто было сделать. Констебль Мунро не оставила никаких сведений о месте работы жертвы. Логан понятия не имел, где работала Элизабет Николь.

Он вытащил телефон и принялся звонить.

Келли некоторое время плакала. Было неудобно обнимать ее через решетку, но в конце концов она перестала рыдать.

Хитер сжала ее руку:

— Ну как ты?

— Лучше… Я лучше себя чувствую, правда… Я об этом никому не рассказывала. — Вздох. — Я так по ним скучаю… Правда, я очень по ним скучаю. Они были такими добрыми… Если я что-то делала не так, они садились и разговаривали со мной. Никаких сигаретных ожогов, никаких сломанных ребер и фингалов… Папа… никогда не поднимал на меня руку, даже когда я разбила какую-то памятную для них штуковину…