После всего, что произошло, я чувствовал усталость. И уснул спокойным сном младенца.

Я проснулся слишком рано. Солнце предательски прокралось сквозь дырявые ставни и тонким лучом светило мне в глаз. Потягиваясь и пытаясь встряхнуть остатки сна, я открыл окно и залюбовался милой картиной сельской идиллии. Хозяйская дочка в подоткнутых юбках перебирала соблазнительными ножками по зеленой траве.

Иногда я вспоминал свою прежнюю жизнь. Когда, забыв о титулах, почете, достатке, привилегиях я оказался на большой дороге. На взгляд большинства ее можно назвать кошмарной. И все-таки, что-то хорошее в ней было.

Я мог предаваться вещам доступным простым смертным — свободе, свежему воздуху, милым девушкам. Частенько останавливались мы с Задирой на берегу реки в жаркое время суток, чтобы скинуть одежду и охладить разгоряченные тела в прохладных водах, сверкающих под солнцем, искупать наших лошадей и напугать голым видом стыдливых крестьянок, подглядывающих сквозь кусты.

Наиболее приятным моментом нашего существования было раннее пробуждение на каком-нибудь убогом постоялом дворе под пронзительные и жизнеутверждающие крики петухов и раскатистые голоса хозяек.

Можно было, так же как сегодня, с шумом раскрыв, скрипучее окно, высунувшись по пояс, весело переговариваться с чудной девушкой, разглядывать ее волосы цвета золотистой соломы, мягкое пухленькое тело и загорелые щеки с ямочками и веснушками.

Вот она удивленно хлопает васильковыми глазами и мило смущается — такое во дворцах не увидишь. Ее грозно окликает отец и она, засмеявшись, убегает.

Мой интерес к милым девушкам вовсе не означает, что я позабыл дивную маркизу Фэту. Образ ее нисколько не потускнел и не стерся из памяти — просто она стала частью того человека, которого я похоронил в Мэриэге шесть лет назад, той частью меня, которая умерла и не желала возрождаться к жизни.

Поэтому я дал себе слово никогда более не испытывать столь же сильные чувства и, сполна отдавая дань физической любви, не искать себе любви другой.

Но возвращаюсь к сельской идиллии. Васильковые глаза, покинув пейзаж, сразу же лишают его и волшебства и очарования — куры и утки прозаично вытаптывают двор, меня окружают запахи душистых трав и не менее сильные запахи скотного двора. Они беспощадно долетают до моих окон — вот вам и все царство поднебесное.

В памяти всплывает точь-в-точь такая же картина из прошлого. Я и мой товарищ по странствиям Задира, заночевали однажды на постоялом дворе. Я просыпаюсь прежде него и, ополоснувшись до пояса ледяной водой во дворе, кричу хозяйке, чтобы принесла парного молока, и она несет — полная, важная, колыхая своей огромной грудью, — широкий кувшин из необожженной глины. И я выпиваю залпом половину, закусывая таким аппетитным хлебом, что сами боги могли позавидовать этому вкусу.

Задира храпит дольше обычного, и хозяйка участливо и с интересом засматривается на него — ей по душе этот богатырь, а не я.

— Ваш друг такой симпатичный мужчина! — с восхищением вздыхает она, и я начинаю будить тычками этого спящего красавца.

Сейчас мои воспоминания о прошлой странной бродячей жизни уплывают как утренний туман. Надо спешить в Намерию. У моих недоброжелателей могут возникнуть вопросы о том, где я пропадал в эти особенные дни, когда по стечению обстоятельств, произошли столь нежелательные для них события. Король находится в чересчур зыбком положении, чтобы защитить меня в случае откровенных нападок и обвинений.

Я прибыл как раз в день торжественного приема, который обещал устроить гартулийский монарх.

— Где вы опять пропадали? — прошипел Ахтенг, — я больше не могу прикрывать вас. С одной стороны меня изводил Лакиньор. Я уже десятки его донесений перехватил у ящеров, которых он посылает, а с другой — на меня все это время напирали люди Динбока и граф Сат.

Я отшутился, намекая на местных девушек, и ни слова ему не сказал. Но еще, будучи в Ритоле, я тайно отправил сообщение Маркобу о том, что убийцы короля — биониты имеют свои виды на Гартулу. И мне придется задержаться, чтобы сорвать их планы.

Одевшись должным образом, мы направились во дворец, на прием. Это было здание старой постройки. По сравнению с Дори-Ден или дворцом в Номпагеде, он казался немного неказистым и тяжеловесным. Он выглядел как тяжеловоз рядом с благородными лошадьми. Грубая кладка осталась неизменной с древних времен. Но его камни впитали в себя историю гартулийского королевства, и многим казались священными. Внутри дворец выглядел куда изящнее, — короли пытались скрасить его внешнюю неуклюжесть роскошью внутренней отделки.

Я со своими спутниками вошел в круглый зал, освещенный тонкими лучами солнца, проникающими через узкие окна с цветными витражами и свечами, горящими в огромных висячих лампах. Пол был выложен дорогим паркетом, стены обтянуты парчой. Внутри было полно людей. Ларотумская речь перемешивалась с гартулийской. В шумной и пестрой толпе мое внимание сразу привлек один человек. Красавица! Я сразу заметил ее статную фигуру в белоснежном платье обтягивающего кильдиадского фасона, открывавшего плечи и руки, украшенные жемчужными браслетами. Она стояла возле приоткрытого окна, чуть облокотившись на его выступ. Наверное, ей стало душно, и она подошла подышать свежим воздухом.