Шрифт:
Все разом резко втянули воздух, и я поднял глаза от записей.
– Неудачная мысль, – поспешно ответил Сатеш.
– И необходимости на самом деле нет, – сказала Дженни.
– Только зря время потеряете, – добавил Сатеш.
Я обвел их взглядом. Они улыбнулись успокаивающе мне, потом неловко беспокойно друг другу. Я положил блокнот на стол перед собой.
– Мне нужно время, чтобы подумать, – сказал я, опуская ручку в карман пиджака. – Совещание окончено.
Глава восемнадцатая
Профессора я услышал до того, как увидел. Он жил на окраине городка Оливбридж, где начинаются склоны Катскилл в паре часов езды от Манхэттена, и когда я приближался к дому, адрес которого моя секретарь раздобыла у его издателей, по узкой лесистой дороге эхо разносило звон бьющегося стекла и рев мотора легковой машины. Шум так меня отвлек, что, сворачивая на подъездную дорожку, я едва не стукнулся бампером о бампер другой машины, как раз уезжавшей. Женщина средних лет с забранными в растрепанный хвост седеющими рыжими волосами, поджав губы, опустила боковое стекло, чтобы со мной поговорить. Я высунулся из окна своей машины.
– Вы туда едете? – спросила она, махнув на дом. Вид у нее был усталый, и она, казалось, стремилась поскорее отсюда убраться.
– Собирался. Если, конечно, это дом профессора Шенка. Она оглянулась через плечо, будто напоминала себе, откуда едет.
– Да уж, вы его нашли. – И повернувшись ко мне, быстро добавила: – Послушайте, дорогуша, окажите сам себе услугу. Развернитесь. Езжайте домой. Зачем же себя так мучить.
Я посмотрел на деревянный дом в конце поднимающейся на холм подъездной дорожки: тенистая веранда и вид на долину за кронами деревьев. Возле аккуратно сложенной поленницы был припаркован старый «кадиллак» цвета давленой сливы. Картина была вполне мирная.
– Наверное, все-таки заскочу на минутку, – сказал я. – Я издалека приехал.
– Если хотите мой совет, не останавливайтесь, езжайте подальше от этого места.
Она моргнула, ее пальцы забарабанили по рулевому колесу.
– Я сдам назад, чтобы вы могли выехать, – сказал я, и она благодарно кивнула.
– Учтите, я вас предупреждала.
Она так быстро вывернула с подъездной дорожки, что взвизгнули шины. Поставив машину рядом с «кадиллаком», я обошел осколки двух пивных бутылок на дорожке и поднялся по ступенькам к входной двери. Там я дернул за подвешенную возле двери цепочку, и у меня над головой звякнул колокольчик. Ответом была тишина.
Я окликнул профессора по имени. Ничего, только скрип половицы за массивной деревянной дверью. Присев, чтобы мои глаза оказались вровень с прорезью для писем, я еще раз негромко позвал:
– Профессор Шенк?…
– Стерва свалила? – Голос был хриплый, будто говоривший сорвал его криком. А еще, судя по тому, откуда шел звук, он, кажется, сидел на полу возле прорези для писем.
Я оглянулся на пустую подъездную дорожку.
– Дама, которая тут была?
– Дама? Да это сущая ведьма!
– Уехала.
– Хорошо.
– Профессор, меня зовут…
– Что вы тут делаете? Еще один гребаный любитель извиняться? Явились за отпущением грехов?
– За отпущением грехов? Нет. Я…
– Хотите услышать, как я говорю «мне очень жаль», да? Всем вам только этого и надо!
– Я Марк Бассет, профессор. Мы вчера разговаривали по телефону.
– Бассет? Бассет? – Он помедлил. – Ах да, темная лошадка, нахальный простак, который втерся в ООН? Тот Бассет?
– Вы сами пригласили меня приехать. – Я все еще сидел на корточках перед прорезью, и от напряжения у меня заныли колени.
– Да? – переспросил он. В его голосе звучало неподдельное удивление.
– Может быть, если вы откроете дверь, я представлюсь?
Послышался скрежет отпираемых замков и звон снимаемых цепочек. Схватившись за косяк, я выпрямился. Мужчина распахнул дверь, но тут же повернулся на каблуках и ушел в дом так быстро, что мне не удалось его разглядеть.
– Я же вам сказал не приставать ко мне, – крикнул он, прячась в тенях. – Я всем сказал ко мне не приставать!
– Честное слово, профессор Шенк, мне очень жаль, если я неверно вас понял. Я спросил, можно ли мне к вам приехать, и мне казалось, вы ответили, что будете дома, и я воспринял это как разрешение заглянуть.
Правду сказать, сразу после этого он бросил трубку, но я счел его последние слова рассеянностью заработавшегося ученого, с головой ушедшего в собственные мысли.