Шрифт:
До каких же пор ты будешь земные нужды заплатами будущей жизни латать и собственные желания как верблюда седлать? Я вижу, ты в своих убеждениях слаб, жизни земной покорный раб! Неужели такой приказ был тебе Богом дан? Неужели это заповедал святой Коран?
Ты вечное рушишь и возводишь непрочное — Дохода от этого не жди, не получится. Коль ты не творил добра, найдешь ли в предсмертный час Того, кто за грешника пред Богом поручится? Согласен ты жизнь прожить в богатстве и почестях, Оставивши душу от безверия мучиться?Г оворит Иса ибн Хишам:
Я спросил у одного из присутствовавших:
— Кто это?
Он ответил:
— Чужеземец, который явился неизвестно откуда, и я его не знаю. Впрочем, не следует торопиться: к концу его речи, может быть, все прояснится.
Я стал ждать, а проповедник тем временем подошел к концу речи и завершил ее так:
— Украшайте знание делом, благодарите Божье могущество за прощение и придерживайтесь чистоты ради спасения. Оставьте тревоги, Бог простит мне и вам.
Затем он хотел уйти, а я пошел за ним и спросил:
— Кто ты, о шейх?
Он ответил:
— Хвала Богу, мало того, что ты считаешь, будто внешность моя переменилась, так ты еще делаешь вид, что мы незнакомы! Я — Абу-л-Фатх Александриец.
Я сказал:
— Храни тебя Бог, откуда эти седины?
Он ответил:
Зловредные, но молчаливые гости, Они нас о будущем предупреждают, Предвестники старости, тлена и смерти, Не могут уйти они — нас поджидают!
АСВАДСКАЯ МАКАМА
(двадцать седьмая)
Р ассказывал нам Иса ибн Хишам. Он сказал:
На меня пало подозрение в краже денег, и бежал я — изгой отныне, — долго скитался по пустыне и вдруг на месте ровном и гладком увидел палатку. Мальчишки у самой палатки играли — кучки песка разгребали. Один из них то и дело произносил стихи, подходящие к случаю, но так хорошо отделанные, что не верилось, будто мальчик их тут же придумывает сам. Мне показалось, он не таков, чтобы сразу столько соткать стихов, и я спросил его:
— Эй, мальчик, ты сам стихи сочиняешь или чужие на память читаешь?
В ответ он продекламировал:
Считаешь, для таких стихов я молод, И на меня глядишь ты удивленно, Но мой шайтан — эмир всех прочих джиннов [96] , В поэзии изрядно искушенных, Все тонкости ее он преподал мне. Иди себе, ответом умудренный.Я сказал:
96
Но мой шайтан — эмир всех прочих джиннов.— В старинной арабской традиции существует представление, что поэты связаны с потусторонними силами и у каждого есть свой джинн, который его вдохновляет и дает ему силу.
— О сын арабов! Меня привел сюда страх. Можно ли найти здесь убежище или угощение?
Он ответил:
— Ты пришел в дом, где путника защищают и хорошо угощают.
Тут он встал, потянул меня за рукав, повел к палатке, завеса которой была спущена, и позвал:
— Эй, сестрица, выйди сюда! Вот сосед наш, который родными отринут, близкими кинут, властями обижен и унижен. Весть о нас до него дошла, наша добрая слава сюда привела. Окажи ему покровительство!
Девушка откликнулась без промедления:
О ты, горожанин, успокойся и радуйся: Ты в доме ал-Асвада [97] — конец всем скитаниям! У самого славного в маадде и в ярубе [98] И самого верного своим обещаниям. Соседу поможет он копьем и мечом своим, Соседа поддержит он и щедрым даянием. И смерть, и дары в его руках — как два облака, Смиренно послушные его приказаниям. Он йеменец племени старинного, знатного, И лоб его светится чистейшим сиянием. Войди же в палатку для гостей: там их семеро — Дополнит до четного твое пребывание.97
Ал-Асвад — имеется в виду ал-Асвад ибн Кинан — известный своей щедростью бедуинский шейх.
98
У самого славного в маадде и в ярубе— то есть у самого славного и среди северных арабов, и среди южных.