Отойдя подальше от берега и поставив паруса, монахи собирались было вознести молитвы Господу за спасение, как вдруг небо расколола молния, оно разверзлось косым дождем, сорвался шквальный ветер, поднимая волну. В завершение несчастий на добринцев навалился шторм.

В одной из лодок открылась течь, и она утонула сразу. Две других разметало по заливу.

Недели через три два измученных монаха добринского братства добрались-таки до монастыря в Оливах и поведали Христиану, что их лодку выбросило в устье Ногаты. Что стало с их товарищами в третьей барке — неизвестно и доселе.

Это была не первая попытка Христиана покорить Пруссию, но ранее вылазки его добринцев носили не такой организованный характер и обходились более скромными потерями. Глубокая скорбь охватила епископа. Запершись в своей келье, он многие сутки провел в молениях и раздумьях.

В то же самое время примерно так же проводил время забравшийся в подземелья Ромовы Великий Жрец. Так же, как Христиан, он никого не хотел видеть, не принимал пищи и, растворив свое существо в молитвах, мучительно искал выход из создавшейся ситуации.

Крива уже понял, что христиане не оставят в покое Ульмиганию — последнее пристанище древнего тайного знания. Настойчивые попытки навязать пруссам войну объяснялись не обычной агрессивностью молодых неразумных соседей, но чем-то большим. Если б дело было только в ляхах, поморянах или мазурах! Пруссы готовы были преподать жестокий урок любому из народов. Да и вряд ли ляхи уже забыли, как оставил в Пруссии свое войско Болеслав Храбрый. Помнят и мазуры Великую битву. Дело не в них. Новая религия с ее единственным богом, как чума захватывала окрестные страны, требуя себе в жертву все, что накопило человечество до нее. Культ воина подменялся идеей всепрощения, великое знание, врученное человеку Сыновьями Звезды, объявлялось вне закона…

«Если чувствуешь угрозу, — говорил Вайдевут, — бессмысленно искать ее причины. Бей первым».

Крива принял решение. Он выбрался на поверхность, отдал распоряжения сеймину, [39] разослал по землям посыльных с объявлением времени и места Великого Совета воинов, после этого поужинал. Потом принял куметиса особого отряда лазутчиков.

Только взглянув в лицо Криве, тот упал на колени и прошептал:

— Прости, Великий Жрец… Недоглядел… Дозорные, пропустившие христиан в Вармию, уже наказаны. Слуги Пикола гложут в преисподней их кости.

Крива бросил перед ним бубен:

— Знаешь, чья кожа на него натянута?

— Знаю, — еще тише сказал куметис.

— Как бы на следующий бубен не пошла кожа твоей спины, — проворчал Крива. — Докладывай.

— Князь Руссиген собирает ятвягов для похода…

— Отменить, — оборвал Крива. — В ближайшее время никаких походов.

— Вайдимаи из Мазовии говорят, что какой-то знатный крестоносец собирается напасть со своими рыцарями на Галиндию, — продолжил куметис.

«Не успеет», — подумал Крива. Слушая доклад, он одновременно разрабатывал план нападения на Польшу и Поморье.

Куметис закончил говорить и помялся.

— Что еще? — спросил Крива.

— Этот витинг из вармов — Дилинг…

— Ну?

— Похоже, он причастен к смерти князя Рендала. Его видели в Твангсте с этим рутеном, христианином. С ними была одна из женно Рендала.

— Женно Рендала?! — Крива удивленно вскинул рыжие кустистые брови. — Не та ли самая, из-за которой разгорелась свара между вармами и бартами?

— Та, Великий Жрец.

— Интересно…

Крива задумался, а куметис потел от страха, не зная, как ему поступить, — убраться потихоньку или продолжать мести косицами пол перед Кривой.

— Так почему, ты говоришь, их еще не поймали? — будто очнувшись, спросил Крива.

У куметиса захватило дух.

— Он ловок, как ласка, — попытался оправдаться витинг. — В Твангсте отправились лучшие воины — из рода Вепря, но Дилинг с русом все же ушли.

— Где же они теперь?

Куметис, так и не поднявший глаз от земли, готов был зарыться в нее кротом.

— Пошел вон. — Крива сказал это, не повышая голоса, но куметис чуть не лишился чувств.

Он ушел, а Верховный Жрец опять задумался. То, что ему было известно о Дилинге, наталкивало на мысль, что и его приятель, пусть и слепой, а все же не из простых воинов. Нельзя ли их использовать на благо Ульмигании?

Та, кого куры считали живым воплощением богини Лаумы, поклявшейся мстить людям и богам за то, что ее когда-то обошли вниманием в пользу Лаймы, купалась. Вода была теплой и розовой от заходящего солнца. Тюлени, подныривая, игриво и нежно касались гладкой холодной шкурой живота и ног вайделотки, а стая лебедей, почтительно выгнув шеи, следила за тем, чтобы покой этой женщины не нарушили невзначай крикливые чайки или беспокойные нырки.

Вайделотка вышла на берег, откинула назад длинные волосы и подставила мягким лучам усталого солнца сильное загорелое тело. Грудь ее была круглой и упругой с крепкими, как у девственницы, сосками. Живот без единой складки обтягивала тугая кожа. Тонкие ноги стояли на песке уверенно и надежно. Лебеди смущенно потупились, склонив к воде носатые головы, а бесстыжие тюлени поползли на пляж, лаская глазами свое божество. Совершенство ее тела было достойно их восхищения, и им не было дела до того, что ее густые волосы абсолютно седы, лицо с жесткой линией рта не дает представления о возрасте, а полуприкрытые глаза стального цвета холодны, как у волчицы.