Я сидел в своём кабинете и обдумывал свою тактику поведения на аукционе. Надежда Петровна вошла, как всегда, тихо и поставила передо мной кофе.

– Сегодня опять на аукцион пойдёшь?

Я молча кивнул головой.

– И опять этот всё скупит?

– Не скупит.

– Откуда такая уверенность?

– Денег не хватит. – Я выдвинул ящик стола. В пустом ящике лежали купюры в банковской упаковке.

Надежда Петровна выразительно посмотрела на меня.

– Это всё, что я дома нашёл, – пояснил я, не дожидаясь вопроса.

Надежда Петровна протянула пакет.

– Возьми, это тоже, что я могла найти.

– Да вы что, Надежда Петровна?! Мне хватит, я уверен!

– Ничего ты не уверен.

Я молча забрал деньги.

Актовый зал бесновался в предвкушении зрелища. Когда я в него зашёл, этого даже никто не заметил. Зато когда показался Илья Петрович, зал взорвался от аплодисментов.

– Давай, Петрович!

– Покажи им, где раки зимуют!

– Пусть знают наших!

– Петрович, когда директором станешь, не забудь, что это я тебе свои акции отдал!

Грохот топающих ног и свист заглушал выкрики болельщиков, но вот прозвучал стук молотка аукциониста и зал замер в ожидании.

– Лот номер один! – провозгласил аукционист. – Стартовая цена, пятьсот рублей.

Молоток не успел описать в воздухе дугу, как его полёт был прерван бригадиром:

– Две тысячи, – спокойно произнёс он.

– Три, – также спокойно сказал я.

В зале пронёсся вздох удовлетворения.

– Три тысячи раз! – Молоток ударил по столу. Я взглянул в глаза своего противника и понял, что он тоже подготовился к аукциону.

– Три тысячи два! – до сих пор абсолютно непроницаемое лицо Серова слегка улыбнулось. Ещё один удар молотком и всё будет сделано.

– Четыре тысячи. – На этот раз Илья Петрович удостоил своего противника пренебрежительным взглядом.

– Четыре тысячи раз! – молоток снова ударился о стол.

– Тридцать тысяч, – выкрикнул Петрович.

– Ну всё, хана молодому, – раздалось в зале. – Теперь наш директор – Петрович!

– Сорок! – Я произнёс это так спокойно, что в зале снова воцарилась тишина.

О существовании аукциониста все забыли. Он стоял, совершенно обалдевший, за столом, держал в руке свой молоток и не знал, что с ним делать. Но делать было ничего не надо. Аукцион вошёл в ту фазу, когда руководить им было уже не нужно. Процесс потёк самостоятельно, и не нуждался ни в чьём вмешательстве.

– Пятьдесят!

– Шестьдесят!

– Семьдесят!

– Восемьдесят!

Зал молчал. Он просто не успевал реагировать.

– Сто пятьдесят! – еле выдавил из себя Петрович.

Я вытащил конверт, который дала Надежда Петровна, и пересчитал деньги. Аукционист пришёл в себя, и заметив, что пауза слишком затянулась, истошным голосом закричал:

– Сто пятьдесят – раз!

– Сто пятьдесят пять! – прервал я аукциониста.

Голова Ильи Петровича безнадёжно склонилась, он что-то буркнул себе под нос и смачно плюнул на пол.

– Не сдавайся, Петрович! – неожиданно к нему подбежал рабочий и сунул ему что-то в руку.

– Сто пятьдесят пять – раз. – Молоток звучал, как приговор.

– Сто пятьдесят пять – два. – Руки Петровича тряслись, как в лихорадке, пересчитывая деньги, которые он только что получил.

– Сто пятьдесят пять…

– Сто пятьдесят шесть! – испустил бригадир истошный вопль.

Теперь уже у меня опустилась голова, теперь уже я бормотал что-то себе под нос. Молоток аукциониста трижды описал в воздухе дугу и слово, которого так все ждали, и ради которого собрались, потрясло зал.

– Продано!

Я не помнил, что происходило дальше. Я не слышал тех оваций, которые устроили победителю, не чувствовал на себе пренебрежительных взглядов людей, которые всего час назад гнули передо мной спину, услужливо улыбались и клялись в преданности, не видел, как обезумевшие от счастья рабочие подняли своего кумира и на руках вынесли из зала. Я обнял голову руками и повторял только одну фразу: «Что я наделал?!»

Сколько я так просидел – не знаю. Пришёл я в себя от того, что запах ароматного кофе ударил в нос. Я поднял голову и увидел Надежду Петровну. Она, как всегда, подошла незаметно и поставила чашку.

– Это конец, – сказал я ей. – Следующий шаг – это перевыборы директора. Контрольный пакет теперь находится в руках Серова.

– Вы живы, Александр Сергеевич, значит, это не конец. – Впервые Надежда Петровна обратилась ко мне на «Вы».

– Так всегда говорил мне отец. Он создал эту организацию, правил ей пятнадцать лет, а я и месяца не продержался. Проиграл. И кому? Какому-то работяге, пьянице!