Capo, даже если бы хотел, не мог оспорить эту ложь. Лорд Кантара повернулся к нему с пылающими глазами и со стоном заключил его в объятия.

В тот же момент все его существо наполнилось образами, он узнал каждую подлую мыслишку, каждое низкое желание этого человека, внешне столь благочестивого и набожного. Он вовсе не печалился о своей дочери, не желал восстановления справедливости. Огонь, который так ярко горел в нем, не был огнем праведности: это было лишь похотливое желание, этот человек намеревался топтать и убивать всех на своем пути ради того, чтобы выиграть приз. Вожделенной целью Тайхо была женщина, которую Capo видел раньше: она подошла к нему на покрытых пеплом черных берегах Лунной равнины, у костра, где горела Катла Арансон, и прикоснулась к камню, висевшему у него на шее. И этим простым прикосновением, с помощью сверхъестественной силы, которой обладала, она наделила камень силой смерти. Но женщина, которую он видел тогда — бледная и прекрасная, как морозный день, с серебристыми волосами и печальным взглядом, — в мыслях лорда Кантары имела совсем другой вид. Это была изменившаяся до неузнаваемости шлюха, распутная девка, которая выставляла напоказ свою наготу — сначала груди с розовыми сосками, потом вытянутые длинные белые ноги, открывающие зрелище столь же непристойное, сколь и захватывающее дух. Потом вспыхнул яркий образ короля Врана Ашарсона, великолепного в своей эйранской одежде, с длинными темными волосами, крепкими мышцами и проницательным взглядом. Рядом с ним была женщина, сияющая красотой в свете огня, ее рука покоилась в его ладони. А затем это прекрасное видение заменил образ другого Врана Ашарсона — с выколотыми глазами, покрытого сочащимися кровью ранами, висящего вниз головой на столбе. И Тайхо собственными руками потрошил еще живую плоть.

Задыхаясь, Capo отстранился от лорда, но все эти образы, изощренные и нечестивые, преследовали его в течение еще часа.

Поэтому он почти не слышал выступлений лордов Йетры, говоривших об оскорблении, нанесенном Югу, осквернении сада, который они создали для Леди, святотатстве по отношению к богине. Пока герцог Гилы жаловался на падение доходов и недостаток средств, Capo снова видел горящие города, кричащих людей и наложенный на все это образ зеленоглазой женщины. Когда заговорил герцог Сэры — о необходимости внимательно рассмотреть ситуацию и не принимать глупые, необдуманные решения, — он видел, как она раздвигает ноги. Когда поднялся Руи Финко и потребовал заступничества по отношению к лорду Кантары и каждому мужчине, женщине и ребенку в Истрии, приведя всех в волнение этой самой страстной и убедительной речью в истории Совета; когда было проведено голосование и принято решение большинством голосов; когда лорды Форента и Кантары были назначены командующими флота, который поведет армию и доставит священный огонь и слово богини в Эйру, и было названо имя Capo Винго, которого лорд Ишиан выбрал себе в лейтенанты, — сам Capo оставался глух и слеп ко всему происходящему, испытывая боль отвращения. Последнее видение, посетившее его перед тем, как на него посыпались комплименты и похлопывания по спине, привело его в ужас. Он увидел лорда Кантары рядом с высоким бледным человеком по имени Виралай, держащего в руках бесчувственную кочевницу, — они стояли на вершине высокой горы и смотрели на долину, где шла жестокая битва. В нескольких сотнях футов внизу огромная орда эйранцев сражалась с полчищем истрийцев. Они бились и падали, атаковали и умирали. Стрелы летали, как вороны. Звенели мечи и сверкали копья. Кровь текла рекой, ржали лошади. А потом неожиданно наступила тишина, и лорд Тайхо Ишиан поднял тот самый талисман, который сейчас висел на шее Capo Винго. Вобравший в себя всю силу волшебника, его кошки и женщины, камень испускал белые лучи — они накрыли долину и умертвили все живое вокруг.

— Что случилось, любимая? Ты выглядишь такой грустной.

Вран пересек комнату и обнял жену. Не ответив на его объятия с обычной страстью, Роза Эльды повернула к нему лицо — в ее больших зеленых глазах отражалось беспокойство. Она хотела рассказать ему, но тут белая накидка из меха горностая, которую он заказал специально для нее по невероятно высокой цене, соскользнула с ее гладкого бледного плеча, открыв часть груди. Она поспешно ухватилась за накидку, но увиденное уже подействовало на мужа. Зрачки его расширились и загорелись, рука поднялась, чтобы прикоснуться к обнаженной плоти.

Она наблюдала, как неудержимое желание делало его красивое лицо пустым, невыразительным, похожим на лицо любого другого мужчины. В такие моменты он уже не был Враном Ашарсоном, королем Северных островов. Возбуждение стирало его индивидуальность так же основательно, как волны — следы ног и пустые панцири крабов с прибрежной полосы, оставляя лишь ровную песчаную поверхность. Видя это, она испытывала грусть. Когда бархат платья, струясь, упал к ее ногам, когда его горячие губы снова и снова касались ее шеи и он делался все более настойчивым, она понимала, что его душа не принадлежит ей, как она думала раньше, когда впервые поймала его в свои сети, что, несмотря на брачные узы, она теряет его, самая его сущность ускользает от нее.

Но самое странное — как только они упали на кровать и его губы приникли к ее рту, она почувствовала, что теряет и себя тоже. Ни в одном из уроков любви, которые преподал ей Мастер в ледяной крепости, ничего не говорилось об удовольствии, которое она может испытать в постели с мужчиной. И поэтому она ничего и не ждала, она привыкла к отсутствию ощущений с Рахе, потом с мужчинами, которым продавал ее Виралай. Она ничего не испытывала. Но не сейчас.

На корабле, который увозил ее прочь от Лунной равнины, она ощутила, как прикосновения Врана пробудили в ней что-то новое. Поначалу она решила, что это вызвано ритмичной качкой судна, или же чувства ее обострились от близости океана. Но потом, когда они укрылись за высокими и крепкими стенами замка Халбо, это новое проявилось десятками разных способов. Она открыла в себе чувство отчужденности, когда мужа не было рядом, потому что, несмотря на всю простоту королевского двора, где люди говорили вслух что думали, не бросали слов на ветер, не хвастались и не тратили время на религиозные церемонии, в глубине души она знала, что это не ее дом и таковым никогда не станет. Хотя она понятия не имела, был ли у нее когда-нибудь свой дом. А когда он находился рядом, она чувствовала себя словно наполненной. Позже она начала замечать, что если видела Врана разговаривающим с другой женщиной, особенно если он клал ей руку на плечо или брал под локоть, пусть даже в самой невинной манере, то чувствовала приступы боли в груди или животе. Когда он ласкал ее — ночью или с утра, в короткие перерывы днем или когда они переодевались к ужину, — каждое его прикосновение заставляло ее кожу пылать, как будто кровь бросалась навстречу его рукам и губам, чтобы сжечь физический барьер между их душами и они могли бы слиться воедино. Со всевозрастающей частотой она замечала, что ее саму захлестывают приливы страсти. Самые удивительные ощущения овладевали ею, заставляя забыть обо всем. Дыхание ее становилось таким же глубоким, как у мужа, ее чудная бледная кожа розовела, и крики — крики далекой птицы, в одиночестве скользящей над гладью моря, — эхом вторили стонам мужа. Временами ей казалось, что она превратилась в ту самую птицу, утратив себя. И все чаще она радовалась этому чувству потерянности и беспомощности. Соблазну уйти в темные волны и никогда не возвращаться было трудно противостоять.

Когда она приходила в себя после этих захватывающих переживаний, ей становилось страшно. Она потерялась в жизни, и не по собственной вине. Что станете ней, если она позволит себе уйти в эти темные волны?

И на этот раз, когда они — обнаженные и горящие желанием — упали на кровать, покрытую мехом, она поборола себя. Ради самой себя — и ради него — ей придется уменьшить свои чары, с помощью которых она завладела королем. И тогда она узнает больше об истинном характере мужчины, к которому так привязалась. Тогда, и только тогда, она поймет, насколько простирается ее власть над ним и окажется ли она как женщина сильнее чародейки.

В тот вечер был дан пир в честь свадьбы ярла Черного острова, этого скалистого куска земли в восточном проливе между материком и Светлыми островами, с дочерью самого старого и преданного друга Врана по прозвищу Штормовой Путь.

Брета Брансен выглядела очень даже неплохо, учитывая то, что обычно о ней трудно было сказать такое. Дочь Штормового Пути, обладая широкими плечами и бедрами и ростом как у мужчины, вполне могла бы быть приятной девушкой. Но она очень стеснялась собственных габаритов и потому выглядела почти как горбун — так сильно она сутулилась. Ее волосы — светлые, песочного оттенка, такие же жесткие и непокорные, как у отца, — были заплетены в несколько косичек, перевязанных серебряными лентами, и украшены бледно-голубыми цветами. Любой другой женщине это могло придать вид очаровательный и по-девичьи свежий, но на Брете это выглядело так, будто ее протащили по палисаднику и половина его растительности просто зацепилась ей за волосы. Непослушные пряди выбивались из лент, а цветы уже начали вянуть от сухого жара каминов зала. Ее одели в платье из светло-голубого льна, цвета спокойного моря, но ткань уже помялась и местами обвисла. Картину довершало крупное, пухлое лицо Бреты с выражением страдания и боли.

Она совершенно не хотела замуж, тем более за Брина Фоллсона, ярла Черного острова, человека с потеющей лысиной и смехом, как у испуганного осла. Не то чтобы он был жестоким или неприятным — она не могла сказать, что ей что-то сильно не нравится в нем, — просто он стал для нее окончательным подтверждением, если таковое еще требовалось, простой истины, что ни любовь, ни ум, ни доброта никогда не смогут возместить недостатка внешней красоты. Откровенно говоря, Брета была уродлива. И несправедливость природы, позволившей ей унаследовать резкие черты любимого отца вместо чарующей красоты матери, перевешивала все прекрасные качества девушки в глазах человека, которого она действительно страстно желала. Семи лет от роду Брета влюбилась во Врана Ашарсона, но для него она была не более чем медлительный, слабый и глупый товарищ по играм в прятки, догонялки, с которым он устраивал засады, боролся и дрался на дуэли. Все эти годы она сносила его насмешки и задиристый нрав, и время не стерло и не облегчило боль от сознания, что ее чувства не находят никакого отклика. Некоторое время назад ей удалось убедить себя, что Вран никогда не посмотрит на нее как на объект желаний, но она надеялась, что со временем дружба и душевная близость станут для него важнее. Фактически он никогда не смотрел на нее как на женщину, пока однажды отец не представил ее на Собрании. Вран, который в тот вечер был очень добр, похвалил покрой ее платья и сделал это вовсе не в насмешку. Но это было так унизительно!