ложечкой зачерпнул, насыпал в мисочку с молоком. Добавил еще.

— Хватит! — раздался тот же голос. Тонкий, но дребезжащий, старческий. — А то

слипнется. Хорошего понемножку.

Вновь заскреблось, заскрипело, будто маленькие коготки царапали по бетону.

Пластиковая решетка дрогнула, вывалилась наружу. Из черного отверстия показалось

серенькое и мохнатое. Звонко чихнуло, шмыгнуло носом. В воздух взвилось облако

пыли и штукатурки. Существо выбежало из туннеля вентиляции, быстро метнулось к

полу и подобрало решетку, потащило наверх, покряхтывая от натуги.

Колени подогнулись, и я бухнулся на кухонный табурет. С интересом присмотрелся к

еще одному жителю квартиры. На первый взгляд — бесформенный клубок шерсти. Но

при ближайшем рассмотрении… Маленький человечек, с ладонь ростом. Весь заросший,

мохнатый. Длинные волосы покрывали тело, спереди — окладистая борода. На темном

сморщенном личике блестели глазки-бусинки, выпирал длинный и острый нос. Из-под

бороды торчали маленькие ручки, босые ножки. На голове острые кошачьи ушки с

мохнатыми кисточками. Домовой одет в длинную рубашку из обрывков цветных

лоскутов. По стене передвигался легко и стремительно как по горизонтальной

поверхности, будто закон гравитации совершенно не действовал.

Елистрат приладил решетку на место, покряхтел и оглянулся.

— Что вылупился? — буркнул он. — Где твое: «Гой еси дядюшка домовой»? Ах да,

забыл… Ты же из этих самых, непосвященных. И как только волшебную силу урвал?

Говорил и говорю — мир катится в пропасть.

Бормоча ругательства, домовой скатился по стене, подобрался к мисочке. Достал

откуда-то из складок бороды малюсенькую деревянную ложечку, зачерпнул молока с

вареньем. Выпил, зажмурился от удовольствия.

— Малиновое, — крякнул он. — Угодил, молодец. Вадик нечасто балует сладеньким.

Говорит — обленюсь, растолстею. Прав, конечно, но все равно мог бы и почаще…

Елистрат зачерпнул еще. Потом вошел во вкус, ложка замелькала быстро-быстро.

Сначала хлюпало, затем застучало о дно миски. Я мотнул головой, со стуком

захлопнул челюсть. Надо же — живой домовой!

— Эээ… — промычал я. — Гой еси, дядюшка домовой!..

— Поздорову, молодец! — усмехнулся Елистрат, принялся вылизывать миску. –

Очнулся-таки. А я подумал — так и просидишь истуканом деревянным. Благодарствую

за подношение!

Серым клубком метнулся во внутренности серванта, притащил салфетку и начал

деловито вытирать миску. В кухню зашла Багира, потянула носом воздух,

зажмурилась. С места запрыгнула на верхушку шкафа, воткнула усатую морду в

тарелочку. Лизнула остатки молока с вареньем, презрительно фыркнула — не

понравилось.

— А ну брысь, ведьмино отродье! — рявкнул домовой, погрозил кулачком. — Сколько

раз мое молочко лакала! Никак не нажрешься, скотина бессловесная! Мышей лови!

Багира зашипела, разинула пасть, будто намереваясь цапнуть домового. По размерам

как раз — со среднюю крысу. Еслистрат воинственно выставил перед собой ложку,

встал в позицию.

— А ну не ссорится! — гаркнул я внезапно для себя. — Багира, брысь с серванта!

Сейчас колбасы дам.

Кошка вздрогнула, пристыжено отступила и спрыгнула на пол. Сразу подбежала,

начала мурлыкать, тереться о штанину. Домовой спрятал ложку, вновь принялся

вычищать тарелку. Проворчал, не оборачиваясь:

— Благодарю за защиту, молодец! Совсем замучила мышатница. Проходу не дает. И

вроде своя животина, волшебная, но тоже молочко любит.

— Не за что, — ответил я. Вытащил из холодильника палку варенки, отрезал толстый

ломоть. Покрошил и насыпал в кошачью миску. Багира сразу же распушила хвост,

подбежала и потерлась. — Ну-ну, не подлизывайся. Нагулялась? Хорошо хоть

послушалась и вернулась.

Кошка мяукнула, сверкнула зелеными глазами-плошками: мол, не ругайся хозяин, я

хорошая. Вонзила зубы в колбасу, стала аккуратно есть. Я отряхнул ладони, вновь

присел и стал заворожено наблюдать за домовым. Тот суетился, хозяйничал. Вытер

миску, спрыгнул на пол и выбросил использованную салфетку в мусорное ведро.