Шрифт:
А она то отрывалась от его губ, то снова целовала. Целовала то страстно, то нежно… Прижимаясь к нему всем телом… И он всем телом чувствовал ее… А его руки летали по ее спине, груди, бедрам, и голова у него кружилась все сильнее и сильнее.
Вдруг она отодвинула его от себя и посмотрела ему прямо в глаза своими широко раскрытыми глазами. Владимир замер, затаив дыхание. А она, глядя на него в упор и глубоко дыша, опустила руки, развязала поясок на своем платье, а потом одним грациозным, невыразимо прекрасным движением, сняла его через голову.
Словно тысячи тамтамов застучали у Владимира в ушах, когда она предстала перед ним почти нагая.
Почти, потому что на ней еще оставались чулки и туфельки.
Исабель медленно подошла к нему, сняла и уронила на пол его куртку, а затем стала расстегивать рубашку. Она вся трепетала…
Также как и он…
У Владимира все пересохло во рту! Он пылал, как факел в ночи!.. Но вовсе не потому, что уже очень давно не знал женщины! Это было что-то другое… У него были когда-то женщины. Но внезапно он понял, что такой у него не было никогда!
Если бы только он знал! Если бы только он знал то, что понял лишь тогда, когда уже стало поздно… Тогда он был бы в тысячу раз нежнее…
А, может быть, в миллион…
Она тихо лежала в его объятиях, а Владимир не мог себе простить, что потерял голову и так страстно взял ее. Потому что теперь понимал, что оказался ее первым мужчиной…
Мучаясь от острого чувства вины, он целовал заплаканные глаза и соленые губы Исабель. Его руки, лаская и успокаивая, нежно скользили по ее телу… А Исабель обнимала его, прижимая к себе все крепче и крепче, разгораясь от его поцелуев все жарче и жарче.
И они снова принялись страстно ласкать друг друга… А когда, совсем обессилев, затихли, за окнами давно уже стояла ночь.
Владимиру пора было уходить.
Он одевался, а Исабель горько рыдала, уткнувшись лицом в подушку. Она плакала так безутешно, что у Владимира разрывалось сердце… Он встал на колени перед кроватью и стал гладить ее густые, пахнущие жасмином, волосы…
– Уо волве, Исабель. Я вернусь, - шептал он.
– Уо волве, куэрида…
А она мотала головой и рыдала все сильнее:
– Но!.. Но!.. Но!..
Тогда он посадил ее к себе на колени, крепко обнял и стал целовать милое лицо… Губы, щеки, глаза, лоб… Понемногу она успокоилась и притихла, прижавшись к нему…
– Маньяна… - шептал Владимир.
– Уо льегар маньяна, куэрида… Я приеду завтра…
И она поверила ему. И отпустила…
Но им не суждено было больше встретиться…
Он шел пешком почти до самого утра. Шел по пустой дороге и считал звезды в черном испанском небе… И вспоминал горячие ласки своей Исабель…
Владимир добрался до аэродрома в самое время. На востоке вовсю алела рассветная заря. Техники прогревали моторы «чатос».
От выпитого не осталось и следа. Ни запаха, ни похмелья. А сил было столько, что он только удивлялся…
Анатолий с укоризной посмотрел на него, но ничего не сказал, и не спросил…
В этот день Владимир сделал три вылета. В двух из них они столкнулись с «Фиатами» и «Хейнкелями». Но в этих коротких стычках никого сбить ему не удалось. Не удалось ему в этот вечер, и съездить в Барселону.
А наследующий день опять был налет трехмоторных…
Звено Владимира, в соответствии с планом боя, отсекло истребителей сопровождения и сбило двоих. «Москас» тоже хорошо поработали, разгоняя «Юнкерсы», но, тем не менее, несколько бомбардировщиков снова прорвались к городу…
Лишь на следующий день вечером Владимиру, под каким-то дурацким предлогом, удалось таки отпроситься в Барселону.
С трепетом приближался он к дому Исабель, мечтая обнять ее и крепко-крепко прижать к груди. И целовать, целовать, целовать до самозабвения…
Но ее дома больше не существовало… Не было его больше… Прямым попаданием тяжелой авиабомбы, дом Исабель был превращен в груду развалин.
Его сердце заныло от ужасного предчувствия.
А потом он увидел алую ленточку, лежащую в пыли у него под ногами…
Владимир медленно опустился на колени, поднял ее и прижал к губам…
Мужчинам плакать нельзя.
А он и не мог.
На следующий день, во время отражения очередного налета, Владимир, сбив один «Юнкерс» и оставшись без патронов, разогнался и ударил второго по хвосту своим «чато». Фашист рухнул и взорвался на собственных бомбах.