— Ловко действуют, уме-елые…

Строй уже был под самой стеной, а еще никто не подставил под стрелы ножных луков ни плеча, ни ноги. Длинные стрелы бессильно вонзались в щиты. Лестницы взметнулись, и быстро пали на стены. Из разомкнувшегося строя выскочили дружинники князя Рюрика, и дружно бросились на лестницы. Шарап уже ничем не мог помочь ополчению — теперь каждый бился сам за себя. Он схватил несколько сулиц, сколько вместилось в ладонь шуйцы, и принялся быстро, будто ветряная мельница, швырять их вниз. Он точно видел, как трое Рюриковых вояк скатились с лестниц, но остальные лезли густо, напористо. Пришло время и для бревна; толстенного дубового кряжа до поры лежавшего под загородкой. Хватаясь за конец, Шарап заорал:

— А ну, браты, понаутжились!

Подбежали Ярец с Батутой, кто-то еще, бревно медленно закачалось, вползая на гребень стены. И вот с глухим выдохом его перевалили за стену — снизу донесся жуткий треск, вопли, ругань. Шарап на миг высунулся из бойницы, и увидел, что бревно в щепки разнесло сразу две лестницы и перекалечило уйму народу. Появилось время, чтобы передохнуть и оглядеться; везде успешно отбили натиск, переломав бревнами хлипкие лестницы, но слева, где к стене было приставлено тесно друг к дружке аж четыре лестницы, Рюриковы дружинники и густо лезущие вместе с ними половцы, уже перехлестнули стену; одни рубились на стене, другие уже по двум лестницам сбегали внутрь города. Впереди, широко расставив ноги, на стене стоял Гвоздило и вертел в одной руке меч, в другой шестопер, половцы и Рюриковы дружинники разлетались от него во все стороны. Один незадачливый вояка даже перелетел через гребень стены, и с диким воплем шмякнулся об землю. На мгновение повернув лицо, закрытое личиной, искусно выполненной в виде свирепой рожи, Гвоздило проорал:

— Шарап! Иди вниз! Я тут сдю-южу-у!..

Ни слова не говоря, Шарап махнул Звяге рукой, за ними без разговоров кинулись Ярец с Батутой. Пока ссыпались вниз, половцы, будто пятно дегтя на воде, уже расползлись во все стороны от стены, и умело вырубали беспомощное ополчение, слабо разбавленное Романовыми дружинниками. Однако, подоспевшие Шарап со Звягой, и Батута с Ярцом, на некоторое время сместили перевес в сторону горожан, но не на долго; из-за стены перехлестнула еще волна половцев. Шарап видел, как Гвоздило на стене, медленно, будто под натиском урагана, отступает. Вскоре он, и оставшаяся с ним горстка дружинников, кубарем скатились со стены, и присоединились к Шарапову воинству. Запыхавшийся Гвоздило, еле-еле выговорил:

— Прорываться надо в детинец!

Шарап нехотя выговорил:

— Ладно, вели трубить отход…

Гвоздило махнул кому-то рукой, тут же хрипло заревел рог, в нескольких местах ему откликнулись еще рога. Романовы дружинники, умело огрызаясь, стянулись в тесный строй, мгновенно ощетинившийся мечами и топорами.

Шарап проворчал:

— Эх, жалко, самострел на стене оставил…

Гвоздило проговорил:

— Не журись, в детинце полно самострелов царьградской работы… — и рявкнул: — В детинец! Шаго-ом марш!

Строй качнулся, и мерно зашагал вверх по улице. Половцы наскакивали волнами сзади, и тут же отлетали, оставив два-три трупа. Впереди их попадалось вовсе мало, разве что самые шустрые, но они не решались нападать, отскакивали в переулки. Зато из переулков то и дело прибегали ватажки Романовых дружинников, или наиболее хладнокровных ополченцев, которые не потеряли головы. Строй разрастался; медленно и верно, будто железная змея, полз к детинцу. Вот и ворота; воротная стража распахнула ворота, железная змея втянулась внутрь. Половцы было ринулись ворваться в детинец на плечах отступающих, но воротная стража быстро выстроила в проеме непреодолимую стенку в три ряда с копьями и половцы откатились. К тому же, взбежавшие на стрельницу стрельцы, похватав приготовленные самострелы и луки, открыли такую стрельбу, что вмиг уложил едва ли не четверть всех преследователей. Благо, что они были сплошь без щитов — на стену по лестнице со щитом никак не влезешь.

Шарап стоял на стене, прислонившись плечом к каменному зубцу, и смотрел вниз. Звяга сидел на забороле устало закрыв глаза. От соседнего зубца послышался будто даже восторженный голос Батуты:

— Гляди, што делают, нехристи!..

Шарап и без него видел, как половцы густо лезли в церкви, потом оттуда вылетали голые бородатые попы, а вскоре появлялись и половцы, нагруженные золотой и серебряной церковной утварью. Среди них мелькали и Рюриковы дружинники. Однако большинство Рюриковых дружинников перекрыли улицы в ремесленных концах; стояли в три ряда, ощетинившись копьями. К ним то и дело совались ватажки половцев, орали что-то, потрясая мечами, но дружинники непреклонно выполняли наказ князя.

Батута проговорил:

— Видать долго Рюрик собирается властвовать… Ишь, ремесленные ряды защищает… А чего ж купцов-то отдал на разграбление?

Звяга проворчал, не поворачивая головы:

— С половцами-то надо как-то расплачиваться… Да и купцов-то на Киеве осталось всего ничего; все разъехались.

На стену взобрался Гвоздило, подойдя к Шарапу, проговорил тихо:

— Наших осталось чуть больше сотни, да около сотни ополченцев…

Шарап мрачно ухмыльнулся, сказал:

— Да чего уж там… Хоть и каменные стены у детинца, а все равно не удержим мы его. Щас они пограбят, ночь пображничают, с утра опохмелятся, отдохнут денек, а потом и за нас возьмутся…

К стенам детинца половцы осмотрительно не приближались. Так что, тщетно дружинники и ополченцы поджидали у бойниц с ухватистыми ромейскими самострелами и искусно излаженными из турьих рогов, затейливо гнутыми княжескими луками.

Батута стоял, прислонившись плечом к зубцу, и неотрывно смотрел на свой терем. Отсюда даже был виден кусочек двора. Кузнецкий ряд Рюриковы дружинники защищали лучше всего; в обеих концах его расположились по полусотни, да еще десятка два прохаживались по улице. Батута проворчал мрачно: