Однако несколько ниже и в некотором противоречии с представлением о Помпее как о выразителе нового типа государственного устройства Эд. Мейер утверждает, что Помпей если и был энергичным организатором, то никоим образом не должен считаться выдающимся государственным деятелем: творческая мысль и высокие цели были ему недоступны. В этом смысле он безусловно уступал Цезарю .

И наконец, оценка Помпея в современной историографии. Она, однако, не отличается большой оригинальностью. М. Гельцер, автор большой монографии, посвященной Помпею (он же автор монографий о Цицероне и о Цезаре), в заключительной части своего труда дает как бы обобщенную характеристику. Гельцер в общем считает, что все неудачи, или, как он их называет, «разочарования», Помпея объясняются его крайней непоследовательностью и несамостоятельностью как политика. Помпей всегда поддавался посторонним влияниям, в особенности давлению оптиматов, а в решающие, поворотные моменты своей карьеры обнаруживал недопустимую нерешительность и неумение воспользоваться даже плодами успеха.

Счастье, которое сопутствовало всем его действиям и начинаниям в молодости, оказалось его несчастьем. Он находился в каком–то особом положении. Всю жизнь он стремился войти как равный в круг правящей сенатской олигархии и всю жизнь это ему не удавалось. Обладая огромной клиентелой, он ориентировался только на самого себя и считал ниже своего достоинства заниматься столь принятыми в сенатских кругах политическими интригами, этой «возней» на форуме и в курии. Но его особое положение внушало опасения, его стремление стоять в стороне расценивалось как коварство. Помпей попытался сблизиться с демокротической оппозицией, что, кстати говоря, сразу укрепило его положение — вплоть до участия в триумвирате, но он, видимо, сам рассматривал эту свою попытку всего лишь как временный маневр и затем снова стал искать контактов с оптиматами. Однако они продолжали относиться к нему недоверчиво, подозрительно, не желали добровольно подчиниться его руководству, и только общий страх перед Цезарем привел к временному и непрочному объединению оптиматов и Помпея.

И хотя Гельцер говорит о Помпее как о крупном «военном и политическом организаторе», вместе с тем он в качестве итога подчеркивает, что, несмотря на свои большие претензии, Помпей все же никогда не имел ясных политических целей. Цезарь оказался для него непосильным противником: гениальность Цезаря перечеркивала все расчеты — и военные и политические — «старого организатора», и он был перед ним по существу бессилен. Цезарь же в сопоставлении со своим соперником оценивается Гельцером чрезвычайно высоко и выглядит в его изображении не только гениальной, роковой, но даже демонической личностью .

На наш взгляд, все приведенные характеристики страдают общим недостатком. Вероятно, такова историческая судьба Помпея — подвергаться оценке даже не столько в сравнении или в связи с Цезарем, сколько на его фоне. Так происходит и здесь: в приведенных характеристиках Помпей вольно (Моммзен) или невольно (Эд. Мейер, Гельцер), но неизбежно сопоставляется с Цезарем или, вернее, происходит сопоставление в более общем и широком смысле — сопоставляется эталон гения с эталоном посредственности, ограниченности. Причем представлению об эталоне гения, как правило, сопутствует тот взгляд, что истинно выдающемуся государственному деятелю всегда свойственно стремление к захвату единоличной власти и, собственно говоря, именно это стремление и делает того или иного политического деятеля выдающимся, гениальным.

Очевидно, если отказаться от подобного предвзятого и неприемлемого для нас в методологическом отношении противопоставления «гения» и «посредственности», личность Помпея без особого труда может занять подобающее ей место. Это был крупный римский вельможа, в меру образованный и просвещенный — его последняя фраза, обращенная к жене и сыну за несколько минут до трагической гибели, была цитатой из Софокла — и, видимо, с ранних лет воспитанный в духе аристократического уважения к римским законам и обычаям. Его наиболее характерной чертой было отсутствие авантюризма, т. е. того качества, которое весьма импонирует многим историкам, как древним, так и новейшим. Отсюда безусловная лояльность, выполнение всего, что должно и как должно. Он действительно дважды — по закону Габиния и по закону Манилия — пользовался таким объемом и широтой власти, каких не имел до него ни один римский военачальник, но оба раза это было сделано «законно», в соответствии с требованиями римской конституции. Он также дважды, в 70 и 62 гг., распускал свои войска — вопреки всем ожиданиям, во всяком случае в 62 г., — что опять–таки диктовалось обычаем и неписаными положениями римской конституции. Наконец, он еще раз получил фактически неограниченную власть, когда был в 52 г. избран консулом sine collega, но и на сей раз, хотя самая магистратура была неслыханной и, вообще говоря, противоречащей римской конституции, избрание его было обставлено вполне «законно».

Таким образом, сам Помпей по своей собственной инициативе ни разу не нарушил ни законов, ни традиции и поступал так, «как должно». Конечно, ему иногда приходилось искать «окольные пути», но он ни разу не действовал «антиконституционно». Поэтому вся его карьера — редчайший в истории Рима пример завоевания чрезвычайно крупных успехов абсолютно «честным» путем, что с удивлением отмечалось еще самими древними . Думается, что эта гипертрофированная лояльность и стремление поступать «как должно» не могут быть признаны сами по себе ни чертой гениальности, ни чертой посредственности. Но тем не менее они являются характерной чертой самого Помпея, и потому из того, что было сказано о Помпее Моммзеном, наиболее меткой оказывается, пожалуй, следующая фраза: «Он… охотно поставил бы себя вне закона, если бы только это можно было сделать, не покидая законной почвы» .

Но вместе с тем Моммзен совершенно неправ, рисуя облик деятеля и человека более чем посредственного, бесхарактерного, к тому же лишенного мужества. И все это лишь потому, что Помпей не протянул руку к короне в тот момент, когда она, по мнению Моммзена, лежала от него так близко. Но, с другой стороны, едва ли более прав и Эд. Мейер, считавший, что Помпей отказался бы — да еще без всякого притворства! — от царской короны в том гипотетическом случае, если б она была ему преподнесена. Пожалуй, нет смысла гадать, как поступил бы в этой маловероятной ситуации Помпей, но какие у нас могут быть основания считать, что, если бы все было проведено и оформлено «должным образом», он вел бы себя иначе, чем после принятия законов Габиния и Манилия или после предложения Бибула, поддержанного Катоном, об избрании его консулом sine collega?

Но главное не в этом. Представляется весьма маловероятным основание Помпеем «принципата», если, конечно, понимать под этим термином некую телеологически организованную политическую систему, ибо в этом плане «принципат» — такая же конструкция новейших исследователей, как «эллинистическая монархия» Цезаря, о чем уже говорилось . Следует иметь в виду, что и принципат Августа представлял собой на деле отнюдь не заранее начертанную или целесообразно измышленную «систему», но некое политическое образование, сложившееся, во–первых, постепенно, а во–вторых, под влиянием совершенно конкретных факторов.