При подавлении заговора Катилины был беззастенчиво попран, пожалуй, последний и почти уже символический атрибут полисной демократии — право обращения к народному собранию в случае вынесения смертного приговора, право, которое еще Моммзен охарактеризовал как «один из оплотов древней римской республиканской свободы» и которое, по его мнению, могло служить доказательством идеи народного суверенитета, лежащей якобы в основе неписаной римской конституции.

Подавление заговора, кроме того, убедительно показало крайнюю слабость так называемой римской «демократии», распыленность ее сил, отсутствие элементарной организации и достаточно ярко подчеркнуло безнадежность попыток захвата политической власти при опоре на эти неустойчивые, распыленные, неорганизованные слои населения. Само собой напрашивался вывод о замене этой бесформенной массы какой–то более определенной, более четкой организацией. Если к тому же она могла оказаться вооруженной, то в данных условиях это следовало рассматривать как лишний и несомненно решающей козырь.

Но события, последовавшие непосредственно за казнью заговорщиков в Риме, как это обычно и бывает, едва ли могли сразу подтвердить только что изложенные выводы. Ситуация прояснялась постепенно и, конечно, далеко не для всех.

10 декабря 63 г. вступили в должность вновь избранные трибуны. Среди них был и Кв. Цецилий Метелл Непот — представитель некогда могущественной, а ныне в значительной степени деградировавшей «династии» Метеллов . Он прибыл в Рим еще летом 63 г. непосредственно из армии Помпея, легатом которого состоял. Кроме того, — и это обстоятельство, как нам уже известно, имело не меньшее значение в условиях политической жизни того времени — он был шурином Помпея, поскольку тот был женат на его сестре. Задача Метелла заключалась в соответствующей подготовке общественного мнения накануне возвращения Помпея с Востока, т. е. в своеобразной «расчистке» ему дороги. Однако эта акция, нехитрый смысл которой был слишком очевиден, сразу же вызвала ответные меры сенатских кругов, и одновременно с Метеллом народным трибуном был избран Катон, давно уже известный как непримиримый ревнитель конституционных традиций, сугубо «принципиальный» человек, который на самом деле, как многие так называемые принципиальные люди, мог проявить и здравый смысл, и объективность, и даже определенное мужество, пока речь шла о том, что его лично никак не касалось.

Метелл Непот с первых же дней своего вступления в должность начал активную кампанию против Цицерона. Для последнего это не было неожиданностью: еще и до 10 декабря Метелл позволял себе резкие выпады против консула, а все попытки Цицерона найти путь к примирению с враждебным ему трибуном, используя для этого весьма тривиальный, но зато почти всегда эффективный способ — действовать через женщин , не дали на сей раз ожидаемых результатов. Поэтому после 10 декабря Метелл Непот и его коллега, бывший катилинарий Л. Кальпурний Бестия, стали открыто обвинять Цицерона в незаконной казни римских граждан, а когда последний по окончании срока своих полномочий, накануне январских календ, пожелал обратиться с речью к народу, ему было в этом отказано и позволено произнести лишь обычную в этих случаях клятву, что он за время своей магистратуры не нарушал законов.

Но Цицерона такие вещи мало смущали — со свойственной ему изворотливостью в подобных делах он фактически обошел запрет и превратил произнесение клятвы в речь, в которой восхвалял свои действия по подавлению заговора и сумел добиться одобрения со стороны собравшегося народа.

Тем не менее Метелл Непот снова обрушился на Цицерона 1 января 62 г. на заседании сената, а 3 января — на народной сходке (contio) с явным намерением подготовить привлечение его к суду. На сей раз Метелл опирался на поддержку не только своего коллеги Кальпурния Бестии, но и претора Цезаря, вступившего в исполнение своих обязанностей с 1 января 62 г. Цицерон отвечал на яростные нападки Метелла не дошедшей до нас речью; кроме того, в его защиту выступил Катон, который, если верить Плутарху, сумел в своем выступлении перед народом настолько возвеличить консулат Цицерона, что именно тогда ему были оказаны небывалые почести и он был провозглашен отцом отечества . В это же время сенат принял решение о том, что всякий, кто попытается требовать отчета от участников казни катилинариев, будет объявлен врагом государства .

Однако агитационная кампания, проводившаяся Метеллом Непотом, а ныне и объединившимся с ним Цезарем, отнюдь не исчерпывалась выступлениями против Цицерона, который был в данный момент лишь наиболее уязвимой мишенью. Помпеянец Метелл и — в силу сложившихся к данному моменту обстоятельств — еще более ярый помпеянец Цезарь стремились подготовить и облегчить условия для того грядущего государственного переворота, который, по их, а кстати и не только по их , мнению, должен был произвести Помпей, вернувшись со своей армией с Востока. Имея эту общую цель, каждый из них, конечно, действовал по–своему: Метелл прямолинейно и беззастенчиво «расчищал дорогу». Цезарь же, видимо считая победу и господство Помпея неизбежным фактом ближайшего будущего, стремился всеми силами не допустить его сближения с сенатскими кругами, а тем самым укрепить и свое собственное, несколько пошатнувшееся после казни катилинариев положение.

В этой связи он сразу же после вступления в должность внес явно провокационный проект относительно того, чтобы восстановление сгоревшего храма Юпитера на Капитолии, которое после смерти Суллы в 78 г. было поручено консулу этого года Квинту Лутацию Катулу и так с тех пор и оставалось за ним, теперь было бы отнято у Катула и перепоручено Помпею.

Предложение, конечно, не прошло, так как оптиматы, по словам Светония, даже отказавшись приветствовать вновь избранных консулов, толпами устремились в собрание, дабы поддержать одного из своих вождей и дать отпор Цезарю . Но Цезарь вовсе и не настаивал на своем предложении; тактическая цель была им достигнута: с одной стороны, он эффектно продемонстрировал свою преданность Помпею, с другой — был вбит новый клин между Помпеем и сенатором .

Еще большее беспокойство вызвали предложения Метелла Непота, опять–таки поддержанные Цезарем. Непот предлагал, чтобы Помпею было разрешено заочно баллотироваться в консулы и чтобы он был вызван с войском из Азии для ведения войны против Катилины. Это была совершенно неприкрытая агитация за военную диктатуру. Обсуждение этих предложений в народном собрании проходило в ожесточенной борьбе.

Метелл и Цезарь привели в собрание толпу вооруженных приверженцев и даже гладиаторов. Однако Катон и его коллега Квинт Минуций Терм, рассчитывая на свою трибунскую неприкосновенность, предприняли смелую попытку интерцессии. Когда Метелл хотел зачитать письменное предложение, Катон вырвал у него манускрипт, а Терм даже зажал ему рот. Произошла свалка; во время этой свалки Катона чуть не убили — его спас консул Мурена, с обвинением которого в подкупе избирателей Катон выступал всего несколько дней тому назад. Шум и суматоха были таковы, что Метелл не смог довести дело до голосования.

После этого сенаторы облачились в траурные одежды, консулам же были вручены чрезвычайные полномочия. В результате Метелла и Цезаря отрешили от их должностей. Метелл, выступив с обвинительной речью против Катона и сената, уехал из Рима к Помпею, Цезарь же пытался игнорировать решение сената и продолжал выполнять обязанности претора. Но узнав, что против него готовы применить силу, он распустил ликторов и заперся в своем доме. Он и здесь сумел остановиться у последней грани. Когда к его дому явилась возбужденная толпа, готовая любой ценой восстановить его в должности. Цезарь уговорил их разойтись. Сенат, убедившись на этом примере в лояльности, а главное, еще раз в популярности Цезаря и опасаясь новых волнений, выразил ему благодарность, пригласил в курию и, отменив свой прежний декрет, восстановил его в должности. Более того, когда, используя, как им казалось, выгодный момент, Луций Веттий и Квинт Курий выступили с показаниями относительно участия Цезаря в заговоре Катилины, сенат решительно отклонил эту попытку, и доносчики понесли, как уже говорилось, довольно суровое наказание.