— До свиданья, мистер Северини и мистер Северини, — сказал Бен. — Нам пора возвращаться.

Джиджи, старательно объезжавшая многочисленные ямы и кабели, рискнула обернуться и увидела, что отец и сын перегнулись через перила и молча смотрят на три сухогруза. Отец обнимал сына за плечи. «Бен был прав, — подумала она. — Мне не стоило приезжать сюда».

К вечеру Джиджи с Беном вернулись из Местре, и их встретил такой фантастический, даже по венецианским меркам, закат, что Бен велел Гвидо вывести гондолу на удобное место посреди лагуны и по возможности дольше держать лодку на одном месте.

— Это его коронный номер, — с улыбкой пояснил он. — От более крупных катеров расходятся волны, в движении уклоняться от них сравнительно легко, зато на одном месте это требует большого искусства: ведь гондолу на якорь не поставишь. А вечером, как видишь, движение здесь весьма оживленное. Если бы в гондоле были ремни безопасности, мы могли бы вписать новую скандальную страницу в венецианскую историю.

— Про себя он, наверное, называет нас «сумасшедшими американцами»?

— Про себя? Подозреваю, что гораздо хуже и намного выразительнее. Держись!

В этот момент о борт гондолы ударилась волна от рейсового катера, курсирующего между Венецией и Лидо, и Джиджи с Беном кинуло в сторону.

— Ох, Бен, — вздохнула Джиджи, — я понимаю, что тебя не проймешь какими-то там аналогиями с прошлыми временами, но скажи, ведь лучше было бы, если бы и сейчас в Венеции не было моторных лодок! Одни только гондолы! Ну, хоть на один день? — В ее голосе слышалось столько мечтательной тоски, столько несбыточного желания, что Бен Уинтроп разом ухватился за представившуюся ему возможность, которой давно уже ждал; ему показалось, что сейчас Джиджи готова, пусть неосознанно, ответить ему.

— Я бы лучше перенесся в другой день, — отозвался он. — А точнее — вечер и конкретный его миг.

— Какой же? — рассеянно спросила Джиджи. Она смотрела на бледно-лиловые, с легкими розовыми и золотистыми бликами облака и мысленно пыталась дать определение цвету этого фантастического заката, если он вообще имеет название.

Осторожно взяв за подбородок, Бен повернул ее лицом к себе.

— Тот вечер, когда я впервые тебя поцеловал, — ответил он и, наклонившись, одарил Джиджи ласковым поцелуем. — Тот вечер, когда я поторопился тебя поцеловать, — повторил Бен и снова запечатлел на ее устах поцелуй, еще нежнее прежнего. — Тот вечер, когда я тебя огорчил, — добавил он и поцеловал ее в третий раз — так легко, что губы его лишь коснулись ее рта. — Вкус твоих губ — как эти облака, — сказал он, мысленно удивляясь нахлынувшим на него чувствам и словам. — С того самого вечера я все пытался вспомнить, какие у тебя губы на вкус, и вот теперь знаю — как прекрасный апрельский закат.

— В Венеции? — неуверенно пробормотала Джиджи, боясь, что любые слова могут сейчас показаться кокетством.

— В любом месте земного шара. А ты не хочешь меня поцеловать?

Джиджи собралась наградить его таким же нежным поцелуем, но тут в борт гондолы ударилась волна и она качнулась вперед всем телом. Бен подхватил ее, а она ткнулась носом ему в мочку уха. Они услышали извинения и проклятия Гвидо.

Джиджи расхохоталась. Слегка отстранившись, но оставаясь в объятиях Бена, она прошептала:

— У меня были самые лучшие намерения, но гондола оказалась слишком… шаткая. — Опять кокетство, подумалось ей.

— Гвидо, домой и побыстрее! — прокричал Бен.

Наверное, ни одна гондола в мире еще не совершала столь стремительного и столь бесконечно долгого пути. Гвидо действовал веслом со всем проворством, на какое был способен. Бен не выпускал Джиджи из крепких объятий, зарывшись лицом ей в волосы. Она пребывала в полном смятении и едва ли смогла бы облечь свои мысли и эмоции в слова; она вся обратилась в чуткий инструмент, трепетно ожидающий, когда к нему прикоснутся руки маэстро. Под недоумевающим взором Гвидо они чинно прошествовали в палаццо. В холле Джиджи остановилась и повернулась к Бену. Она заглянула ему в глаза — они светились нежностью и желанием.

— Что-то не так? — спросил Бен, и голос выдал его напряжение, — Я… я не знаю, — ответила Джиджи, отчаянно жалея, что женщины разучились падать в обмороки, что избавило бы ее от необходимости отвечать на вопрос.

— Джиджи, если я тебе не нравлюсь… я отдаю себе отчет…

— Придется тебе рискнуть, — пробормотала Джиджи, не в силах отвести глаз от его лица. — Я ничего не могу тебе обещать…

— Ты уже нарушил свой собственный принцип, — тихо сказала она, задержавшись на пороге спальни Бена. — Правило первое — в один день только…

— В моих правилах ничего не говорится о поцелуях, — возразил Бен, — ни намека на это. — Бен подвел ее к среднему окну и развернул Джиджи спиной к Гранд-каналу, а сам отступил на полшага назад. — Я мечтал поцеловать тебя вот здесь, да еще не закрывая глаз, чтобы получить двойное удовольствие — от тебя и красивого вида одновременно.

— Промашка вышла, — насмешливо отозвалась Джиджи. — Нельзя одновременно услаждать осязание и зрение — если ты, конечно, целуешься не со статуей… — Она придвинулась к нему, поднялась на цыпочки и осыпала его губы мимолетными легкими поцелуями. — Выбирай что-то одно! — приказала она, и он, не открывая век, с жадностью приник к ее губам, которые стали похожи на нечто, сотканное из неведомого доселе материала — как розы, объятые пламенем.