— Ты боишься меня, а?

— Нет, вообще-то.

— А надо бы. Если я решу все-таки нанять тебя, ты непременно узнаешь, что такое страх, уж это точно. Пусть я не могу видеть и ходить, но у меня есть способности, мощь, какой нет почти ни у кого.

— Какая же?

— Мощь разума. Сила воли, которая может заставить физический мир принять любые формы.

— Телекинез?

— Называй это как хочешь. Помнишь, как повсюду вырубилось электричество несколько лет назад?

— Осенью 1965 года?

— Именно. Это я его вырубил. Незадолго до того я потерял зрение, и вот однажды сидел один в этой комнате и проклинал свою злосчастную судьбу. Примерно в пять часов я сказал себе: хочу, чтобы весь мир оказался в такой же тьме, как и я. Не прошло и часа, как весь город остался без света.

— Это могло быть просто совпадением.

— Совпадений не бывает. Это слово произносят лишь невежественные люди. Все в мире основано на законах электричества, и в живом, и в неживом. Даже идеи возникают посредством электрических разрядов. Если разряды достаточно мощны, то человек может мир перевернуть. Запомни это.

— Запомню.

— А ты, Марко Стэнли Фогг, какими возможностями обладаешь ты?

— Насколько я знаю, никакими. У меня обычные человеческие возможности, не более. Я могу есть и спать. Ходить из одного места в другое. Чувствовать боль. Иногда могу даже думать.

— А вести людей за собой? Есть это в тебе?

— Вряд ли. Не думаю, что смог бы заставить кого-либо что-либо сделать.

— Тогда ты жертва. Или то, или это. Или ты действуешь по своей воле, или тебя заставляют действовать.

— Мы все жертвы в определенном смысле, мистер Эффинг. Даже в том смысле, что живем.

— Ты уверен, что живешь? А вдруг ты это себе только воображаешь?

— Все может быть. Возможно, что мы с вами лишь плоды фантазий, а на самом деле нас здесь нет. Что ж, я ничего против такого предложения не имею.

— А ты умеешь держать язык за зубами?

— Если нужно, наверное, справлюсь, как любой другой.

— Какой это любой?

— Любой другой. Так говорят. Я могу разговаривать или молчать, в зависимости от ситуации.

— Если я тебя найму, Фогг, ты, скорее всего, возненавидишь меня. Но только знай, что мои придирки пойдут тебе на пользу. Во всем, что я делаю, есть скрытый смысл, и не тебе о нем судить.

— Постараюсь учесть.

— Хорошо. А теперь подойди-ка сюда, дай я пощупаю твои мускулы. Мне не нужен какой-нибудь слабак, который не сможет возить меня на прогулки по улицам, верно? Если у тебя слабые руки, то на черта ты мне нужен.

В тот же вечер у нас с Циммером был прощальный ужин, а наутро я сложил в рюкзак свои немногочисленные вещички и отправился в центр Нью-Йорка, во владения Эффинга. Так уж судьбе было угодно — целых тринадцать лет с того времени мы с Циммером не виделись. Обстоятельства разлучили нас, и когда наконец я неожиданно столкнулся с ним весной 1982 года на пересечении Вэрик-Стрит и Уэст-Бродвея на Манхэттене, то не сразу узнал его — так сильно он переменился. Циммер поправился фунтов на тридцать, он шел с женой и двумя маленькими сыновьями. Бросилось в глаза, насколько заурядно он выглядит: намечающееся брюшко, редеющие волосы — признак перехода в средний возраст. — умиротворенное, отрешенное лицо приличного семьянина. Мы шли в разных направлениях и уже почти разминулись, как вдруг он окликнул меня по имени.

Может, для других неожиданная встреча с кем-то, кого ты знал в прошлом, и в порядке вещей, но во мне случайное столкновение с Циммером всколыхнуло все забытые впечатления юности. Мне даже не так уж важно было узнать, что он преподает в университете где-то в Калифорнии, что опубликована его монография на четырехстах страницах о французском кино, что он не написал ни одного стихотворения за последние десять с лишним лет. Для меня важно было просто увидеть его. Мы остановились на углу и минут двадцать говорили, вспоминая былые дни, а потом он со своим семейством поспешил туда, куда они направлялись. С тех пор я не видел его и не слышал о нем, но, скорее всего, мысль написать эту книгу впервые пришла ко мне именно тогда, после той нашей встречи четыре года назад, именно в тот момент, когда Циммер смешался с толпой и скрылся из виду.

Когда я прибыл в квартиру Эффинга, миссис Юм усадила меня на кухне и угостила чашечкой кофе. У мистера Эффинга сейчас небольшой утренний отдых, объяснила она, и до десяти часов он будет спать. А пока что она рассказала мне о моих новых обязанностях, о том, когда здесь принято завтракать и обедать, сколько времени я должен ежедневно проводить с Эффингом, и так далее. Как она выразилась, она обеспечивает Эффингу «телесный комфорт»: одевает, помогает вставать утром и укладывает спать вечером, бреет и водит в туалет. Что же касается меня, то моя работа будет более сложной и менее определенной. Меня наняли не совсем как друга-компаньона, но все-таки как кого-то в этом роде: неравнодушного служащего, готового избавить его от монотонного одиночества.

— Видит Бог, ему недолго осталось, — сказала миссис Юм. — По крайней мере мы должны сделать так, чтобы в последние дни он не чувствовал себя совсем несчастным.

Я ответил, что понял.

— Ему будет веселее, если рядом будет кто-то молодой, — продолжала она. — Да и мне тоже.

— А я просто очень рад, что у меня теперь есть работа.

— Ему вчера понравилось, как вы говорили. Он сказал, что вы хорошо отвечали на его вопросы.

— Вообще-то я, по правде говоря, и не знал, что ответить. Иногда его нелегко было понять.