Ждать пришлось долго, но все же наступил момент, когда его голос прозвучал, и прозвучал поразительно громко. Трудно было представить, что из такого тщедушного тела может исходить столь могучий звук. Слова вырывались из его глотки с яростной силой, и тут же стало казаться, что включили радио, сразу попав на далекую мощную волну, как это иногда бывает где-нибудь среди ночи. Совершенно неожиданный эффект. Случайная волна словно доносила до меня это скрипучее карканье с тысячемильного расстояния, и его громкость резала мне слух. На какой-то момент я абсолютно искренне заподозрил, не прячется ли где-нибудь в комнате чревовещатель.

— Эм-метт Ф-фогг, — произнес старик, с презрением словно бы выплевывая слова. — Это что еще за девчоночье имя?

— Эм Эс Фогг, — поправил я. — «М» — Марко, «С» — Стенли.

— Так ничуть не лучше. Если хочешь знать, даже хуже. Что ты собираешься с этим делать?

— Ничего не собираюсь делать. Мы с моим именем многое испытали, и я стал с годами даже гордиться им.

Эффинг хмыкнул в ответ так, словно этим обидным смешком закрыл сию тему раз и навсегда. Потом, моментально изменившись, резко выпрямился в кресле. Это был уже не полутруп, затерянный в сумерках своих воспоминаний, — он обратился в живую плоть, весь был внимание, маленький комок воскресшей кипучей энергии. Как я со временем понял, это-то и был настоящий Эффинг, если только к его описанию подходит слово «настоящий»: слишком многое в его поведении было построено на притворстве и обмане, так что было почти невозможно угадать, когда он говорит правду, а когда нет. Он обожал дурачить окружающих своими внезапными затеями и экспромтами, а больше всего любил изображать мертвеца.

Эффинг наклонился вперед, словно желая сказать, что вот теперь-то настоящее собеседование и начинается. Несмотря на черную повязку на глазах, он будто прошил меня взглядом.

— Скажи-ка, мистер Фогг, — начал он, — ты человек с воображением?

— Думаю, что да, но в последнее время стал в этом сомневаться.

— Когда ты перед собой что-нибудь видишь, можешь определить, что это?

— Да, гораздо чаще да, чем нет. Но порой это бывает нелегко.

— Например?

— Например, иногда мне трудно бывает отличить мужчин от женщин на улице. Сейчас столько людей ходят с длинными волосами, что на первый взгляд не всегда разберешь, кто перед тобой. Особенно если видишь женоподобного мужчину или мужеподобную женщину. Можно запутаться, отличительные черты смазаны.

— А когда ты смотришь на меня, какие слова нашлись бы у тебя, чтобы определить это зрелище?

— Допустим, перед мной человек в кресле-каталке.

— Старый человек? — Да.

— Очень старый человек?

— Да. Очень старый.

— А ты заметил во мне что-нибудь особенное?

— Черную повязку у вас на глазах. И что, видимо, у вас парализованы ноги.

— Да-да, мои недостатки. Они так и бросаются тебе в глаза, а?

— Ну, можно сказать и так.

— И какие выводы ты сделал насчет повязки?

— Никаких определенных. Сначала я подумал, что вы не видите, но такой вывод меня не удовлетворил. Если человек слепой, то зачем ему подчеркивать то, что он слепой? В этом нет смысла. Тогда мне пришло в голову другое объяснение. Возможно, повязка закрывает нечто более ужасное, чем слепота. Например, какое-нибудь увечье. Или, возможно, вам совсем недавно делали операцию на глазах и вы носите повязку по медицинским предписаниям. С другой стороны, ваша слепота может быть неполной и яркий свет раздражает вас. А может, вам просто нравится носить повязку ради нее самой, поскольку вы считаете, что в ней есть нечто привлекательное. На ваш вопрос можно найти бесконечное множество ответов. Мне трудно сразу ответить правильно. Если уж на то пошло, я наверняка знаю только то, что у вас на глазах черная повязка. Я могу утверждать, что она есть, но не знаю, для какой цели.

— Иными словами, ты ничего не станешь принимать на веру?

— Это было бы неосторожно. Часто случается, что кажущееся является не тем, чем кажется, и можно впасть в опасное заблуждение, если поспешить с выводами.

— Ну, а как насчет моих ног?

— Ну, этот вопрос, по-моему, несколько проще. Судя по тому, как они выглядят под одеялом, можно заключить, что они атрофированы, а это, в свою очередь, может говорить о том, что ноги не работают уже много лет. Если все это так, то логично предположить, что вы не можете ходить.

— Старый человек, который не может видеть и не может ходить. И что об этом ты думаешь?

— Я бы сказал, что это человек, более зависимый от других, чем ему бы этого хотелось.

Эффинг хмыкнул, откинулся на спинку кресла и запрокинул голову к потолку. Десять-пятнадцать секунд мы оба молчали.

— Какой у тебя голос, молодой человек? — спросил Эффинг наконец.

— Не знаю. Я его не слышу, когда говорю. Несколько раз я записывался на магнитофон и прослушивал себя, и тогда мне казалось, что голос у меня ужасный. Но, видимо, все так поначалу думают.

— А может он пройти большую дистанцию?

— Дистанцию?

— Может ли он звучать длительное время? Можешь ли ты проговорить часа три подряд и не охрипнугь? Сможешь ли сидеть и читать мне весь день, а потом нормально разговаривать? Вот что такое дистанция.

— Думаю, что это я смогу.

— Как ты сам заметил, я потерял способность видеть. Мое общение с тобой будет состоять лишь из слов, и если твой голос не сможет звучать долго, то на черта ты мне будешь нужен.

— Понятно.

Эффинг снова подался вперед и сделал театральную паузу: