Следующий снимок заставил Джека придвинуться ближе. Эйприл застыла, расширив глаза: Джек догадался, что перед ней взрезает грозовое небо ослепительная вспышка молнии. Эйприл смотрела на фотографию так, словно не только была там, не только своими ушами слышала оглушительный грохот, но и почувствовала, как страшно такое буйство стихий для человека, привыкшего считать себя «царем природы».

Казалось, Эйприл переживала то же, что и Джек, когда делал этот снимок. Но может ли это быть? Ведь ей не приходилось видеть войн, революций, стихийных бедствий. Откуда же она знает, что весь наш мир – лишь тонкая пленка на поверхности Хаоса?

Эйприл отложила этот снимок и взяла следующий. Губы ее приоткрылись, по лицу скользнула нежная, задумчивая улыбка… Боже правый, откуда она это знает? Как сумела это понять?

– Эйприл, иди ко мне! – прошептал Джек, невольно делая шаг вперед. Но Эйприл, поглощенная, не слышала его призыва.

Фотография была проста: птица и цветок. Обычный зритель восхитился бы яркостью алого гибискуса и трепетаньем крыльев колибри. Но едва ли он понял бы, зачем Джек несколько часов сидел в засаде, подстерегая это мгновение. А Эйприл поняла…

В капельках росы на алых лепестках она видела торжествующее сияние тропического утра. Она сама летела, как колибри, тянулась к солнцу, как стройные побеги гибискуса, готова была дарить нектар, словно его роскошные цветы. Она переживала все, изображенное на фотографии, и Джек следил за ее реакцией словно завороженный. Он молил, чтобы она подняла на него взгляд! И вот ресницы ее взметнулись…

Ни один фотоаппарат на свете не смог бы схватить и передать выражение ее глаз. Любовь. Желание. Восхищение. И еще – такая глубокая близость, словно в Джеке Эйприл нашла вторую половину своей души.

Джек наклонил голову и коснулся губами ее губ. «Я люблю тебя, Эйприл Мария Морган де ла Торре». Он хотел прошептать эти слова, но что-то сжало ему горло, и оттуда не вырвалось ни звука.

Ресницы Эйприл дрогнули, и золотисто-карие глаза потемнели от страсти. Джек положил камеру и фрукты на стол, туда же бросил, вынув у нее из рук, забытые теперь снимки и, подхватив Эйприл на руки, понес в спальню.

– Когда у тебя слушания?

– Через несколько часов, – прошептала она, целуя его в шею.

Джек сел на край кровати, положив Эйприл к себе на колени. Руками и губами она ласкала его лицо – так, словно видела его впервые в жизни.

В каком-то смысле так оно и было. Они любили друг друга не первый день, но только сегодня Эйприл сумела проникнуть ему в душу. Джек понимал, что должен был бы испугаться такой близости, но никакого страха не чувствовал. Напротив, мысль, что Эйприл понимает его, как никто другой, давала ему удивительное чувство свободы, защищенности… и счастья. Такого всепоглощающего счастья он не испытывал никогда, кроме, может быть, раннего детства.

– На что это ты так пристально смотришь? – тихо спросил он, ловя ее руку и один за другим целуя нежные пальцы.

Эйприл неотрывно смотрела ему в глаза.

– На человека, который сумел найти в нашем безумном мире истинную красоту. На того, кто видел смерть и разрушение, но не ожесточился и не утратил любви.

Джек пристально вгляделся ей в глаза. Там не было жалости – только сочувствие. Эйприл знала, о чем говорит. Ей самой пришлось испить до дна полную чашу горя; она видела человеческую злобу, низость, предательство – и все же не ожесточилась, не стала искать утешения в ненависти или презрении.

– Ты исцелила меня, – прошептал Джек. До встречи с тобой я сам не понимал, чем мучаюсь, – просто чувствовал: что-то не так. Я устал, Эйприл, и эту усталость не снимешь сном и отдыхом. Не знаю, стоит ли мне возвращаться к работе. Зачем? Я нашел свой рай.

Он лег на кровать и потянул ее за собой. Поцелуи, сперва нежные, становились все горячее и вот уже оба срывают с себя одежду, стремясь оказаться как можно ближе друг к другу.

– Джек, люби меня!

– Si, mi tesoro, mi corazon. Я буду любить тебя вечно.

Джек вошел в нее одним мощным движением, и Эйприл выгнулась ему навстречу, снова и снова повторяя его имя.

Машину немилосердно трясло. Эйприл ухватилась за разболтанную дверную ручку, надеясь как-то уберечься от чувствительных ударов. Джек, словно поймав ее взгляд, повернулся и подмигнул – и на лице Эйприл сама собой выступила лукавая улыбка.

– Вид у тебя, словно у кошки, слопавшей канарейку, – заметил Джек. – Да и неудивительно – после такого шумного успеха!

Эйприл не сразу сообразила, о чем он говорит. Она уже и думать забыла о слушаниях и о своей импровизированной речи в защиту прав индейцев. Речь эта действительно произвела фурор; конечно, вековые предрассудки не искореняются в одно мгновение, но Эйприл была рада уже и тому, что заставила правительственных чиновников задуматься.