зданий!

Есть серая птица морская с позорным названьем —

глупыш.

Летит она вяло и низко, как будто бы спит,— но,

глядишь,

Нависши уродливым телом над быстро сверкнувшей

волной,

Она увлекает добычу с блестящей ее чешуей.

Она увлекает добычу, но дерзок, красив, и могуч,

Над ней альбатрос длиннокрылый, покинув

возвышенность туч,

Как камень, низринутый с неба, стремительно

падает ниц,

При громких встревоженных криках окрест

пролетающих птиц.

Ударом свирепого клюва он рыбу швырнет

в пустоту

И, быстрым комком промелькнувши, изловить ее

налету,

И, глупую птицу ограбив, он крылья расправит

свои,

И виден в его уже клюве блестящий отлив чешуи.—

Морской и воздушный разбойник, тебе я слагаю свой

стих,

Тебя я люблю за бесстыдство пиратских порывов

твоих.

Вы, глупые птицы, спешите, ловите сверкающих рыб,

Чтоб метким захватистым клювом он в воздухе

их перешиб!

Как Испанец, ослепленный верой в Бога и любовью,

И своею опьяненный и чужою красной кровью,

Я хочу быть первым в мире, на земле и на воде,

Я хочу цветов багряных, мною созданных везде.

Я, родившийся в ущельи, под Сиэррою-Невадой,

Где лишь коршуны кричали за утесистой громадой,

Я хочу, чтоб мне открылись первобытные леса,

Чтобы заревом над Перу засветились небеса.

Меди, золота, бальзама, бриллиантов, и рубинов,

Крови, брызнувшей из груди побежденных

властелинов,

Ярких зарослей коралла, протянувшихся к лучу,

Мной отысканных пределов жарким сердцем

я хочу.

И, стремясь от счастья к счастью, я пройду по

океанам,

И в пустынях раскаленных я исчезну за туманом,

Чтобы с жадной быстротою Аравийского коня

Всюду мчаться за врагами под багряной вспышкой дня.

И, быть может, через годы, сосчитав свои владенья,

Я их сам же разбросаю, разгоню, как привиденья,

Но и в час переддремотный, между скал родимых

вновь,

Я увижу Солнце, Солнце, Солнце, красное, как кровь.

Быть может, предок мой был честным палачом:

Мне маки грезятся, согретые лучом,

Гвоздики алые, и, полные угрозы,

Махрово-алчные, раскрывшиеся розы.

Я вижу лилии над зыбкою волной:

Окровавленные багряною Луной,

Они, забыв свой цвет, безжизненно-усталый,

Мерцают сказочно окраской ярко-алой,

И с сладким ужасом, в застывшей тишине,

Как губы тянутся, и тянутся ко мне.

И кровь поет во мне… И в таинстве заклятья

Мне шепчут призраки: «Скорее! К нам в объятья!»

«Целуй меня… Меня!.. Скорей… Меня… Меня!..»

И губы жадные, на шабаш свой маня,

Лепечут страшные призывные признанья:

«Нам все позволено… Нам в мире нет изгнанья…

Мы всюду встретимся… Мы нужны для тебя…

Под красным Месяцем, огни лучей дробя,

Мы объясним тебе все бездны наслажденья,

Все тайны вечности и смерти и рожденья».

И кровь поет во мне. И в зыбком полусне

Те звуки с красками сливаются во мне.

И близость нового, и тайного чего-то,