К этому выводу академик приходит на основании очень простого рассуждения. Среди человечества все последние тысячи лет сохранялось примерно одно и то же соотношение людей разных способностей. Если на трёх- или пятимиллионное население Англии XVII века родился один Ньютон, а на восьмимиллионное примерно население России начала XVIII века родился один Ломоносов, то нынче в Англии должно быть добрый десяток Ньютонов, а советская наука может похвастать чуть ли не тремя дюжинами Ломоносовых. Но Арцимович предпочитает сравнивать не население мира триста лет назад и сейчас, а число учёных в прошлом и настоящем. Их же стало больше не в десятки, а в сотни и тысячи раз. Вот и говорит Арцимович о тысячах сегодняшних Ньютонов. Почему же мы их не знаем? У академика есть несколько объяснений. Он считает, что к открытиям должна быть готова сама наука. Когда она молода, свежа, открытий в ней масса; когда она «созрела», в ней не остаётся достаточно свободного места для гениев.

Кроме того, учёные мешают друг другу. Стоит одному только нащупать нить к какому-то открытию, как по той же дороге устремляются другие, и одно большое достижение одного человека оказывается размененным на мелкие достижения множества людей.

Честно говоря, когда я в первый раз читал эту статью, меня совсем уже убедила было эта логика. Но тут же я прочёл, что она должна действовать и в искусстве.

«Говорить о десятках современных Данте, Шекспиров и Бахов кажется почти святотатством, хотя мы читаем их стихи, смотрим их драмы и слушаем их музыкальные произведения».

Неужели же все мы настолько слепы, что перед нами буквально толкаются локтями, прорываясь к нашему сердцу, сотни Пушкиных и Чайковских, а мы их не замечаем?

Вряд ли.

А может быть, с гениями дело обстоит, как с великими полководцами. Народ даёт полководцев — я уже говорил об этом — столько, сколько нужно, и тогда, когда требует эпоха. Но главнокомандующий бывает ведь всегда один. Вот и оказывается Шекспиров, Пушкиных и Ньютонов меньше, чем требуют теория вероятности и законы больших чисел.

А может быть, как и наука, искусство исследует те загадки мира, каждую из которых можно открыть только один раз. И как «мешали» друг другу Ньютон и Лейбниц, тратя своё драгоценное время гениев на независимые поиски одних и тех же истин, так мешают друг другу великие писатели, работающие над одними и теми же проблемами... На первый взгляд такое сравнение кажется странным. Но разве можно представить себе двух Пушкиных? Второй по времени поневоле выглядел бы лишь подражателем первого.

А ведь:

Впрочем, все эти догадки — только попытки понять, почему среди нас меньше гениев, чем хочется. Попытки найти ответ.

А где же сам ответ? Насколько я знаю, его пока ещё нет. В науке, как и в жизни, в жизни, как и в науке, есть много вопросов, ответ на которые ещё не найден.

И лучше честно сознаться, что ответа нет, чем предлагать неверный. Потому что лучшие из мечтателей — те, в ком живёт скептицизм.

Люди бывают всякими — повторяю я уже в который раз на протяжении этой книги. Можно их разделить не только на медлительных и быстрых, скажем, но и на мечтателей и скептиков.

Конечно, человек, увлекающийся как мечтатель одной проблемой, может оказаться скептиком при решении другой. Страстный сторонник того, что Атлантида существовала на самом деле, может с издевательской усмешкой слушать доводы защитников телепатии.

Немало людей принадлежит (как всегда, при любом делении, по любому признаку) к золотой середине: изредка он мечтатель, изредка скептик, чаще — ни то, ни другое.

Но если уж ты не принадлежишь к «золотой середине», то чем лучше быть — мечтателем, даже фанатиком определённой идеи или скептиком?

Ты, конечно, скажешь, что мечтателем. А я отвечу: это зависит от идеи. Конечно, слово «мечтатель» звучит хорошо. Слово «фантазёр», совсем недавно казавшееся оскорбительным, тоже приобрело приятный оттенок. Даже слово «фанатик» становится модным. («Это настоящий фанатик! Молодец!») А тихому слову «скептик» пришлось плохо., Смотришь кинокартину, слушаешь по радио интервью с учёным, и время от времени в ушах взрывается фраза: «И скептики опять были посрамлены», «Я уверен, скептики будут посрамлены».

Создаётся впечатление, что только и делают скептики, что разными способами посрамляются.

А разве не так? Ведь во всякой истории про большое открытие или изобретение упоминаются скептики. Те, что не верили, и те, что ещё и мешали, — стыд им и срам! И правильно, стыд и срам. Только ведь то истории про настоящие открытия, изобретения. А в прошлом человечества хватало и ошибок, мнимых открытий, ложных сенсаций, всяких вечных двигателей, церковных чудес и прочего в том же роде. Лжеоткрытий всегда бывает куда больше, чем настоящих. Подсчитано, например, что из ста научных статей по физике с новыми гипотезами верной оказывается в среднем одна. Значит, те скептики, кто возражает против идей этой статьи, бывают посрамлены. А остальные?