– Ты вначале это, свои дела закончи.

– Я уже все. Пописал.

Под Резинкиным была лужа крови.

Из туалета вышел абсолютно лысый дневальный.

– Почему не на посту!
– крикнул лейтенант и пошел к солдату.

Тот как ни в чем не бывало встал на свое место.

– Нос брил, товарищ командир.

– А почему летаешь?

– Чего?

– Молчать!

Юра взглянул на часы. Пять минут первого ночи. Вошел в умывальник. Никого. Заглянул в туалет.

Абсолютно голый, покрытый потом Простаков стоял напротив очка и хлестал себя веником.

– Будете париться, товарищ лейтенант?

– Не буду!
– отпрянул Юра.

– Жаль, - покряхтывал Простаков, - а то парок пропадает.

Мудрецкий поправил очки на носу. Над парашей стоял густой туман.

– Поначалу глаза может резать, а потом привыкнете.
– Леха подошел, взял с подоконника ковшик, зачерпнул им из очка и обдал себя.
– А-а-а! Хорошо. Вы мне спинку веничком не похлещете, товарищ лейтенант?

Мудрецкий машинально взял веник и стал размеренно бить Простакова по левой заднице.

– Повыше, товарищ лейтенант.

Но Юра не слышал его, он смотрел в окно. На улице перед ним плавал по воздуху нагой Валетов с двумя свечками в руках и шептал одними губами:

– Любите меня, любите меня.

Мудрецкий отбросил веник и хотел броситься прочь из казармы, но столкнулся в умывальнике с Резинкиным. У того было три руки, средняя росла из ширинки.

– Ночная мутация, товарищ лейтенант. Баб в армии нет. Подумал я о бабах, - он размахивал всеми тремя конечностями одновременно, - и решил сам с собой, и тут член у меня в третью руку сам превратился.

– Фигня, - из туалета показался Простаков.
– Вот у меня теперь две дырки в заднице. Хотите взглянуть, товарищ лейтенант?

В открытое окно умывальника влетел Валетов, сел на подоконник и задул свечи.

– Тяжело по ночам летать. Что ж вы, товарищ лейтенант, меня не поймали? Я вам кричу: «Лови меня, лови меня»…

Тут за спиной Мудрецкого что-то вспыхнуло. Он не успел повернуться, а объятый пламенем Резинкин, размахивая всеми тремя руками, выбежал прочь, оставляя за собой шлейф дыма.

– Сволочи, - на глазах у Юры навернулись слезы.
– Что же вы надо мной делаете, сволочи?

– Не плачьте, товарищ лейтенант, - рядом стоял голый Валетов.
– А знаете, как трудно в армии свечки найти, чтобы летать вместе с ними по ночам. Без свечек не взлетишь. А что за ночь без полетов?

– Да, Юра, не надо, - Простаков подошел и протянул обиженному веник, - пойдем париться, время-то идет…

И они парились.

В три утра поссать зашел вместе со своей головой старший сержант Агапов и увидел в углу лежащего на старой коричневой половой плитке голого Мудрецкого.

– Товарищ лейтенант, - Агапов пнул сапогом белую офицерскую попу, - вы чего тут?

Юра открыл красные, воспаленные глаза.

– О! И голова на плечах.

– Чего?

– У тебя с головой все хорошо?

– У меня да, - Агапов отливал, будто ничего такого и не происходило.
– А у вас?

– У меня?
– забеспокоился Юра и обнял свою черепушку.
– Наверное. А где Простаков?

– На кладбище.

– На кладбище!

– Шучу. Да спит он, товарищ лейтенант.

Проходя мимо дневального, Мудрецкий внимательно посмотрел на его нос. Солдат отшатнулся.

– Вы чего?

– Стоишь?

– Стою.

– Не летаешь больше?

– А?

Мудрецкий махнул рукой.

– Одежду мою не видел?

– В штабе, наверное.

– А, спасибо. А тут… это больше не летает?

– Чего это?

– Ничего, пойду спать.

Проснувшись утром, лейтенант нашел себя одетым, чему очень обрадовался. Все. Больше он со Стойлохряковым никогда не пьет. Не надо ему такого. Завязывать, завязывать.

Утром прапорщик Евздрихин с довольным видом встречал в машинном парке пополнение.

– Отлично. Даже дедушка пришел.

Кикимор скривился. В парк его никто не приглашал. Немного Родине послужить притопал по собственной инициативе. Не все же время в казарме от безделья пухнуть.

Очередная проблема с порядковым номером 73 стояла на прежнем месте. БТР-60. Старье, а командиру батальона надо, чтоб этот хлам не только заводился, но и ездил. По документам он эксплуатировался только один год, остальное время стоял на консервации. Только почему-то на нем все узлы изношенные.