— Судя по его словам, Бог против твоего похода.

— Кому какое дело до слов Олава?

— Конечно, не всегда надо брать в расчет слова святого…

— Видишь, даже ты с этим согласна, а ведь в твоем роду в Гардарики [5] много святых, вы в этом знаете толк. Кажется, четверо из твоих предков были святые?

— Верно. Мой дед, святой Владимир…

Харальд приподнял бровь.

— Это тот, у которого было много наложниц?

— Да. Но только до тех пор, пока он не крестился и не крестил Русь… Бабушка Владимира, княгиня Ольга, тоже святая…

Бровь Харальда поднялась еще выше.

— Та валькирия [6] — святая? Ведь это она вдохновляла мужчин на жестокие битвы и трижды мстила за убийство мужа?

— Тогда она еще не была христианкой. — Эллисив сохраняла сдержанность. — Святыми были и мои дядья — Борис и Глеб, крещенные в младенчестве. Ты, наверное, не знал, что они предпочли умереть, но не сражаться за свое право на наследство… Иначе ты бы задумался, собираясь завоевывать Англию, будто бы принадлежащую тебе по праву наследства.

— Так вот к чему ты ведешь! — Харальд уже не шутил, он даже разозлился. — Намекаешь на то, что я сам себя назначил наследником? А ведь ты лучше других знаешь, что я законный наследник конунга Магнуса сына Олава и имею право управлять не только Норвегией и Данией, но и Англией. Нечего примешивать к этому небылицы о своих дядьях.

— Только Господу Богу да тебе известно, есть ли у тебя право быть наследником Магнуса, хотя он и сын твоего брата, — сказала она.

Харальд резко поднял голову с колен Эллисив.

— Проклятье! По-твоему, я убил Магнуса и потому лишился права наследовать ему?

— Что ты гневаешься? Мы уже много раз говорили с тобой об этом.

Харальд тяжело вздохнул.

— Убил я его или нет, в любом случае я должен наследовать ему и в Дании, и в Англии. Иначе будут говорить, что я не решился настоять на своем праве, потому что убил его.

— Что касается Дании, мне казалось, ты заключит мир с датским конунгом.

Харальд скривился.

— Такой мир ничего не стоит. Он длится ровно столько, сколько мне нужно.

— По-моему, Свейн сын Ульва смотрит на дело иначе.

— Если конунг Свейн меня не понял, пусть пеняет на свою глупость. Я уже нарушал заключенный с ним мир, пора бы ему поумнеть.

— Да не оставит тебя Господь своей милостью! — вздохнула Эллисив.

— По-твоему, мне больше не на что надеяться? — засмеялся Харальд.

Эллисив не ответила, а Харальд продолжал смеяться.

— Елизавета дочь Ярослава! Яви отблеск милости Божьей и не гневайся на своего грешного мужа.

Он снова положил голову ей на колени, притянул ее к себе, стал целовать в глаза, в губы и не отпускал, пока она не смягчилась.

Они заговорили не сразу.

— Мы поминали Олава Святого. Ты как будто чтил его прежде, — сказала Эллисив.

— Я и впредь буду его чтить. Иное дело, что я о нем думаю.

Эллисив испытующе посмотрела на Харальда.

— Что-то случилось?

— Пресвятая Теотокос! [7] Можно подумать, что ты ясновидящая, так ты угадываешь мои мысли.

— Ничего я не угадываю. Просто мы с тобой женаты уже больше двадцати лет.

Он лежал молча, но вдруг усмешка в один миг превратила его в мальчишку, замыслившего шалость.

Наконец он произнес:

Двадцать лет и более ты была женой мне, чистый лен свой пряла, пряла узы князю, за его же душу небеса молила, обжигала князя словом горькой правды.

Эллисив улыбнулась и погладила его по голове.

— Жаль, что конунгов не награждают за висы, как скальдов.

— А чем бы ты меня наградила?

— Пожалуй, оттаскала бы тебя за бороду, которой ты так гордишься.

Харальд расхохотался и снова притянул Эллисив к себе. Но вот он разжал руки и закрыл глаза.

— Я расскажу тебе то, чего не собирался рассказывать никому, — снова заговорил он.

— И мне хочется знать, что ты об этом думаешь, неважно, приятны мне будут твои слова или нет.

— Это про Олава Святого?

Харальд кивнул.

— Но начать я должен издалека. Харальдом меня назвала мать, королева Аста, в честь Харальда Прекрасноволосого, она хотела подчеркнуть этим, что я его наследник на престоле Норвегии. Это было весной, Олав еще не вернулся из похода и не стал конунгом Норвегии. Мать не слыхала о нем много лет и думала, что уже никогда его не увидит.