Облик действительно вызывающий и даже способный напугать непривычного человека. Ведь в эти годы подобным образом выглядели только женщины вполне определенных моральных качеств, пусть и не такие красивые.

Покачивая блестящим сапогом, Лариса задумчиво подкрашивала ногти. По вагону разносился ацетоновый запах лака.

– Знаешь, – говорил Шульгин, с интересом наблюдая за ее действиями, – наше положение по отношению к пленникам куда выигрышнее, чем можно предположить. Даже с учетом разницы в статусе. Дело в том, что для нас все происходящее – интеллектуальная игра, пусть и сопряженная с риском для жизни. Но тем не менее… Для них же это единственная жизнь, и о возможности иной они не подозревают. Потому относятся к ней куда серьезнее, отчего непременно и проиграют. Заведомое отсутствие вариантов очень осложняет жизнь…

Лариса слушала его рассеянно. Понемногу приходя в себя после недавнего стресса, она почти не слышала глубокомысленных сентенций приятеля. Как всякая женщина, она думала о последствиях чересчур уж бурно проведенной ночи. Первой ее половины.

– Как ты себе представляешь дальнейшее? – спросила она наконец, поймав паузу в Сашкиных умопостроениях. – Что будет с тобой, со мной, с Олегом?

– В каком смысле? – недоуменно повернулся к ней Шульгин. – Откуда я знаю, что с нами будет? Может, на следующем километре такой фугас рванет… Или…

– Да я не об этом. Если живыми до Москвы доедем. Как с Олегом держать себя будем? Как ни в чем не бывало? Мне придется спать с ним, думая при этом о тебе, а ты будешь нормально с ним общаться, прикидывая, когда и как снова его обманешь? Как такое соотнести с банальной нравственностью?

– Господи, Ларок, да о чем ты вообще? Какая тебе нравственность, если вся наша теперешняя жизнь по определению безнравственна! Историю и судьбы людей об колено ломаем, руки у всех в крови… – Он сказал эти слова и сам их вроде бы испугался. – В крови… Она, может быть, и ненастоящая, как в ковбойском фильме, а все равно… Нет, лучше в эти дебри не лезть. И без того на душе муторно. Забудь все… А ты про наши невинные игры вспомнила. Да какая разница – может, тебе все во сне привиделось! Бывали же такие сны, правда? Кайф, переходящий в кошмар.

Лариса не ответила, возможно, нечто такое припоминая.

– Ерунда все это, – подвел Сашка итог. – Вот если бы ты от Олега насовсем ушла ко мне, к другому – неважно, ему тяжело бы пришлось, не спорю. А то, чего мы не знаем, для нас и не существует. Согласна? Если нет – подумай, время есть. Только в жены я тебя не возьму, и не из-за Олега. Мы с тобой в супруги друг другу не годимся. Пробки быстро перегорят. Друзья – это да. Особенно в широком смысле… – Взглянул на девушку, не обиделась ли? Вроде бы нет, только усмехнулась непонятно.

– Пока же займемся делом грязным, но необходимым, – подвел он черту под разговором и позвонил в серебряный настольный колокольчик.

Первым к ним в кабинет ввели мужчину лет сорока, одетого в обычный по тем временам полувоенный костюм – френч с большими накладными карманами, широкие галифе и ботинки на толстой тройной подошве с твердыми крагами. Достаточно умное, со вчерашнего утра небритое лицо, начинающий наливаться всеми цветами спектра кровоподтек от переносицы до угла рта. Веревку с запястий у него явно сняли только что, и он шевелил пальцами и массировал затекшие кисти.

Взгляд его Шульгину показался знакомым, не лично, а той куда большей свободой и независимостью, чем у нормальных русских людей, и он обратился к пленнику сразу по-английски. Пробный шар, так сказать, подкрепленный той штукой, что лежала на диване, прикрытая газетой. А, как известно, с помощью Антона Сашка изучил язык на уровне автора знаменитого вебстеровского словаря. И произношение имел самое что ни на есть оксфордское. На каком уже тогда разговаривали только природные аристократы в собственном узком кругу. И еще, возможно, профессор Хиггинс из «Пигмалиона».

В глазах допрашиваемого метнулось удивление, которого Шульгину было достаточно.

– Садитесь, достопочтенный сэр, и будьте как дома. Еще несколько минут, и леди Лариса сможет подать нам очень неплохое виски, сигары, а то и ростбиф, если мы ее попросим. Нет-нет, представляться друг другу будем позже, согласитесь, это немедленно к чему-то обязывает. А в среде джентльменов говорить те вещи, что я собираюсь довести до вашего сведения, как-то не принято. Посему останемся пока инкогнито, при том что вы мое имя и так знаете, а я о вашем догадываюсь…

Изобразив эту тираду, Сашка откинулся на спинку кресла, размял очередную папиросу, чисто русским движением заломил ее мундштук, затянулся с чувством собственного достоинства.

Пленник явно колебался. Шульгин отлично понимал, о чем тот думает. Русский язык его наверняка страдает хоть какими-то погрешностями, и выдавать себя за русского – заведомо обречено на неудачу, сопряженную причем с потерей лица. Но и сразу признаться в своей национальной и служебной принадлежности тоже неприемлемо для кадрового разведчика, которым он, несомненно, является.