Он опять скорчился, теперь уже лежа. Не удержавшись на ногах от внезапной сильной дрожи в коленках, я уселась рядом.

Внимание постепенно возвращалось в нормальный режим восприятия окружающего, и я опять услышала собачий визг, перемежающийся злобным брехом. Взбудоражили мы животное своей возней, заставили нервничать.

Мой партнер по драке, похоже, начал приходить в себя. Расслабился, глубоко задышал и тут же обдал меня алкогольным перегаром. Ах, тварь ты этакая!

— Послушай, мерзавец, — обратилась я к нему с праведным негодованием, — даже забравшегося в дом воришку нормальные люди не кидаются душить, не спросив хотя бы о целях визита.

Мерзавец посопел, подумал о своем и выдал коротко, но ясно:

— Пош-шла ты!..

— И пошла бы, если б ты меня в дверях не встретил. А сейчас прими в знак признательности за обхождение!..

Я сидела на подходящей от него дистанции, и пощечина — нет, это была оплеуха — получилась весомой и классически звонкой. Мерзавец охнул и, взмахнув рукой, попытался меня достать. Пришлось со всей серьезностью посоветовать перестать наконец резвиться и взяться за ум. В противном случае я обещала не удержаться и повторно применить меры воздействия… С некоторыми добавлениями…

Пока я упражнялась в красноречии, не забывая, кстати, о ненормативной лексике — чтоб до него легче доходила родная речь, — он оправился настолько, что сел и внимал мне, разинув рот.

— Так ты — не она? — удивился он, едва я смолкла.

— Ну, это еще вопрос! — возразила я, поднимаясь. — Вот что я — не он, так это без сомнений.

Юмора он не понял, но, кажется, даже обрадовался чему-то. Я пнула его, как колесо, носком кроссовки и велела подняться и провести меня в помещение, более подходящее для объяснений, чем это. Но наглости его не было предела.

— Каких еще объяснений?.. — начал он, но я не дала ему договорить.

— Ты что, свинья, — заорала, как ненормальная, — думаешь, что я вот так просто оставлю тебя в покое после всего, что ты со мной сделал?

— А что, платить мне тебе нечем, — пробурчал он, вставая.

Слегка прихрамывая, он повел меня обратно в прихожую и, не дойдя до нее, открыл не замеченную мной ранее дверь. Мы оказались в гостиной, обставленной старой, послевоенной поры, мебелью. Снаружи окна были закрыты ставнями, изнутри — занавесками, под потолком тускло горела лампа в синем матерчатом абажуре с бахромой.

В обычной ситуации я с удовольствием обошла бы эту комнату, рассмотрела и потрогала бы комод, покрытый лаком буфет и шифоньер. Тут даже был сундук, размером с односпальную кровать. Но все это я едва заметила, потому что меня колотила нервная дрожь и мне было не до интерьеров.

«Мерзавец» подошел к столу, заставленному тарелками с остатками еды, и осторожно опустился на стул с круглой спинкой и гнутыми ножками, после чего обратил ко мне свой лик.

Ничего особенного: худощавое вытянутое лицо, морщинистый лоб, мутноватые глаза, острый нос, толстые, синюшные губы и большие залысины. На вид лет под пятьдесят. Ничем не приметен и обычен, как эмалированная кружка.

Я бросила гаротту прямо на тарелки с объедками, с грохотом придвинула стул и упала на него, почувствовав внезапную навалившуюся слабость. Он смотрел на меня снизу вверх, и от этого взгляд его казался виноватым.

— Ты, хам, опусти глаза!

Он спрятал лицо в ладони, и его «Угу!» прозвучало глухо и гнусаво.

— Как ты здесь оказалась?

— Пешком пришла!

Самым разумным было бы сейчас послать этого идиота куда подальше и поскорее выбираться на воздух. Но шея ныла, да и любопытно было выяснить, за что же здесь, вот так, запросто, людей проволокой душат? Причем выяснять хотелось поподробнее.

— Выпить хочешь?

Откуда-то снизу он достал початую бутылку водки и поставил ее на стол.

— Дай сигарету! — потребовала я и, прикурив, приступила к допросу: — Выкладывай, — предложила я для начала вполне миролюбиво, сдержав мгновенный порыв шарахнуть его бутылкой по башке.

— Зачем?

После всего случившегося я расценила этот вопрос как издевку.

— Может, ты с белой горячки на людей кидаешься?

— Нет, не страдал никогда!

Он плеснул себе в стакан водки и, выпив ее одним глотком, поднял на меня сразу заслезившиеся глаза.

— Я тебя в темноте за другую принял, перепутал. Извини, пожалуйста!

От этого «пожалуйста» меня разобрал такой смех, что даже губы затряслись, но я сдержалась. Справившись с накатывающейся истерикой, я глубоко затянулась, а «мерзавец» налил себе еще водки. Выпитое укрепило в нем дух, и он заговорил вполне членораздельно:

— Да повадились тут ездить к нам на мотоциклах… Молодежь. Требуют, понимаешь, от нас не знаю чего. Несуразицу какую-то несут, о справедливости толкуют, о правах что-то доказывают. Ну, достали они нас, дальше некуда. Да еще грозят! Сожжем вас, говорят, если не отдадите по-хорошему! А чего отдавать-то! — Он глотнул, сморщился и, ткнув вилкой в объеденный огурец, захрустел, а потом, со свистом выдохнув, продолжил: — Эта Катька Лозовая сама не знает, чего хочет. И ведь договорились, что за дом деньгами отдадим, и согласилась она, зараза, взять, а теперь черт-те что требует, ну уму непостижимо! С-су-уки!