— И теперь не отказывай, только сначала, со мной переговори. А, может, ты к нам в Клуб вступишь? А?

Пауза. Этак, бля-яммм, и — пауза. МХАТ рыдает.

Теодор вздрогнул как подпрыгнул, что не ускользнуло от внимательных глаз дамы.

— Ой, Мариэтта Вла… э… Я тут уже раз вступил, на свою голову. Разделаться не могу. На всю жизнь впечатлений хватит. Не-ет, спасибо, Мариэтта, я как-нибудь без клубной жизни, а? Я ж — художник, мне картины надо писать, а с людьми контактировать должен мой менеджер, у меня плохо получается. Опять вляпаюсь…

— Это куда ж ты вступить успел? Во что? Чё молчишь? Тоже закрытый Клуб? Та-ак. А какую, ты, милый друг, ещё деятельность у нас ведёшь, кроме художнической?

— Не понимаю вас… э… о чём ты?

— Ладно мне тут баки заливать. В каждом бизнесе — свой клуб. Чем промышляешь ещё, Теодор? Ты уж меня посвяти, пожалуйста, а то… мало ли, какие хвосты за тобой.

Случится чего с тобой, а я тут всего Неелова выставляю, и тоже попаду в прицеп, а? Колись, чем промышляешь, колись. Свои люди, надо без греха.

Что тут сказать? И не соврёшь ведь ничего. И, как есть, не расскажешь. А рассказать частично, не поймёт ничего. «Клуб по интересам»… Подумает, что извращенец какой. М-да, как с людьми тяжело. Ждёт. Надо чего-то говорить. Но, Мариэтта Власовна оказалась дамой мудрой, житейски мудрой.

— Вот что, мил товарищ, не хочешь говорить, не говори. Одно мне скажи, только чтоб как на духу: не вляпаюсь я с тобой прицепом никуда, а?

— В этом клянусь. Не вляпаетесь. Никаким каком. Извините.

— Верю. Тогда, Теодор, тащи завтра свои картины, и жди меня за час до открытия.

На том и распрощались.

Мариэтта засела за компьютер, в штатах её сестра уже бодрствовала на местном художницком рынке, пора было писать e-mail-льные письма или «трещать по Skype».

Страна, в лице Мариэтты Власовны, готовилась проститься ещё с одной партией произведений изобразительного искусства. Впрочем, страна, НЕ в лице Мариэтты Власовны, этого даже и не заметит.

Не говори мне о любви, но — обними.

Мила (так для краткости и красивости тут же наименовал Людмилу Теодор) по селектору отпросилась у Мариэтты, и теперь, в лёгком пальтишке-колокольчике шагала под руку с художником по ночному проспекту. До зари ещё оставалось много часов сказки.

Воздух Теодору казался переполненным озоном. Грудь раздувало и сердце бухало.

Наверное, со стороны они были похожи на папу с дочкой, девушка едва доставала ему шляпкой до плеча. Она напевала что-то из романсов Вертинского, голос понравился художнику и он раздувал ноздри — старался дышать тихо, что бы лучше вслушиваться. По городу изредка мчались одинокие машины, дико жужжа шинами, как лани, вырвавшиеся из зоопарка автомобильных «пробок». Окна в домах уже почти не светились, город погрузился в глубокий сон. Туман, рассыпаясь по земле клочьями, подтверждал ирреальность путешествия двух незнакомых душ среди каменных кавалькад со спящими телами людей внутри. Звёзд небыло, на то он и город. Небо фиолетово-чёрным космосом нависало на крышах домов и проваливалось до земли между ними. Вокруг идущей парочки образовался остров, со всех сторон окружённый фиолетовой чернотой. Их руки переплелись сильнее, в попытке не чувствовать одиночества человека в космосе, во вселенной, в бесконечности пустоты. Она перестала петь и заговорила. Вкрадчиво, с расстановками, тоже нараспев.

— Зачем в мою голову впихнут мозг, осознающий себя даже не молекулой, даже не атомом, по сравнению с огромностью неживой вселенной? Я раньше боялась представлять в воображении космос, он не умещался в моей голове и голова, казалось, лопнула бы, вместив этот взгляд в бесконечность… Зачем жизнь, такая краткая, такая бессмысленная, по сравнению с вечностью? Это не справедливо, жить так мало.

— Если б мы жили по тысяче лет, у нас были бы всё те же вопросы. Зато мы бы уже давным-давно так расплодились, что вымерли бы все от перенаселения. А так, у человечества есть шанс дотянуть даже до экологической катастрофы и выжить, ну, смотаться к тому времени на другие планеты. К тому времени мы уже станем настолько умными, что придумаем, как это сделать. Но это будем не мы, а наши да-алёкие потомки. Нас уже не будет ни под каким соусом. Блин, такое впечатление, что отдельно взятая личность абсолютно ничего не значит, Кого-то интересует поголовье человечества, как вида.

— А всё по аналогии: нас, людей, личность коровы, или, там, курицы не интересует.

Для нас главное, что бы они всем видом не передохли от коровьего бешенства и куриной чумы. А если у нас во дворе живёт наша корова и наша курица, мы их, конечно, любим, своеобразно. Даже, искренне. Но, всё равно, съедим. Дадим имя, будем ухаживать, кормить с руки, а потом — съедим. И удивляемся, когда лично с нами — так же. А точнее, мы же и молоко у них «с груди» пьём, едим эмбрионы их детей (яйца), самих их детей — цыплят и телят, самих их. Ужас!!! Так какого чёрта мы тут ноем о себе? А, Теодор, пусть нас жрут в конце пути! Пусть подавятся! Это будет не скоро. А пока мы будем наслаждаться жизнью, этого у нас никто отнять не сможет. Вот. Заболеем-ка мы каким-нибудь интеллектуально-художественным бешенством, и пусть Они с голоду подохнут! Нет! Живыми мы Им не сдадимся!

Странный оптимизм. Но он заразил Теодора, захотелось гулять от рубля, не сковывать себя ни моралью, ни памятью.

— Послушай, Мила, человек рождается в полном одиночестве, уходит из жизни в полном одиночестве, живёт всю жизнь без возможности слиться с любимым человеком в единый организм… Да мы же всегда одни! Как звёзды и планеты! Мы же постоянно в полном одиночестве…

— А тут и разгадка… Солнца греют свои планеты, пока сами не взорвутся. Но мы, люди, осознающие существа, имеем возможность наслаждаться друг другом, на время, на минуты, на часы выжигая из своей жизни вечное одиночество.