Он опускает руку и шепчет, кусая губы:

— Извини меня. Я… Я…

Он никак не может найти слово, чтобы намекнуть на то, что не имеет названия, ничего не называя.

— Чудовище! Мужик! Вся грязь от этих мужиков, потому я никогда и не хотела выходить замуж.

— Я вовсе не грязный, — протестует он. — Я просто не привык мыться в ванной, это совсем другое дело.

Тетка хватает его за руки и, рыдая, заходясь в кашле, обрушивает на него поток слов:

— Все начинается с таких вот мальчишек, как ты. Сначала они подсматривают и вынюхивают. И потом всю жизнь одно и то же. Грязь у них не только на руках и ногах, грязь у них в мыслях. Они как собаки! Ты видел собак, а? Да меня хоть убей, я до мужчины не дотронусь, и до себя им не позволю дотронуться. Даже и белье мужское не смогла бы стирать. И ты еще пришел просить у меня прощения! Как все они…

— А ты их всегда боялась? — спрашивает он тоном стороннего наблюдателя.

— Через полгода я, может быть, смогу ответить тебе, — говорит она, замыкаясь в своей тайне.

— Когда боишься, становишься злым. Злым, как собаки, ты так сказала?

— Известно, что такое их любовь. Скотство одно.

— Но почему через полгода? Ведь я уже понял, что ты боишься.

— Через полгода ты и сам увидишь. Это не страх, это…

— А как же те женщины, у которых есть мужья и дети?

— Мучаются. Как твоя мать…

И теперь он уже знает, что ошибся, что она опять врет и все дело в том, что в ней самой сидит какая-то болезнь, и она и правда похожа на ворон, как он и предполагал. Он холодно спрашивает:

— Зачем ты вошла в ванную?

— Ты никак не выходил, а мне надо было кое-что взять.

— Это неправда. И про мужчин ты тоже все сочинила, только ты одна так думаешь.

— Гаденыш! Вон отсюда! Ты не уважаешь даже женских слез.

Рванувшись вперед, она в ярости трясет кулаками и плюет ему в лицо.

Он невозмутимо утирается кончиком ее простыни.

— Я тебя не боюсь. И болезни твоей не боюсь. Ну а дядя? Наверное, он то же самое думает о женщинах, раз он не женат?

Он выходит на балкон, прислушивается к шуму дождя — сплошной, монотонный дождь зарядил с самого утра, и конца ему не видно.

Хоть бы Джейн выглянула, и он убежал бы с ней навсегда. Он объяснил бы ей, что вовсе не обязательно толочься во всей этой мерзости, им надо просто остаться вдвоем, пусть только они будут рядом, пусть даже не прикоснутся друг к другу никогда — они сумеют создать свою, прекрасную жизнь, открыть сказочный мир, ведь взрослые вечно лгут, а то, что они называют жизнью, — их выдумка и существует лишь у них в голове. Даже дождь только тогда настоящий, когда он тебя с кем то разлучает. Иначе его и не заметишь. И Джейн ничего не будет бояться, потому что он будет рядом. А он каждый раз будет терпеливо ждать, пока ее злость пройдет, потому что злость — она как голод, рано или поздно все равно проходит.

Наконец-то после обеда хоть что-то случилось. Ускорив свой бег, время начинает обгонять дождик, и он сразу настораживается, готовый в любую минуту выскочить из дома. И вот тогда снизу, с улочки, доносится голос, распевающий все одну и ту же фразу, как церковный служка, сначала забирается на самые высокие ноты, соскальзывает все ниже и ниже и делает короткую передышку, чтобы набрать воздуха. Псалом слышится теперь совсем рядом, у высоких оплывающих свечей богадельни. Он бросается на галерею. Это зеленщик — еле передвигая ноги под своим старым зонтом, в котором не хватает спиц, он обходит улицу за улицей, словно его несет течением, и голосом, давно потерявшим надежду на отклик, выкликает свои товары. Лошадь вся вымокла, и шерсть ее свисает какой-то слипшейся бахромой под животом и над бабками.

— Эй, мсье! — кричит он ему что есть мочи.

Продавец вытягивает под зонтом шею и вскидывает на него недоверчивый взгляд.

Зеленая дверь приоткрывается, и голос, слабый, как после недельной голодовки, выдыхает:

— Иди сюда, Пьеро. Скорее иди.

— Чего ты там кричишь? — спрашивает тетка, но не выходит на галерею, опасаясь замочить ноги.

— Это я зеленщику.

— У нас все есть, да и нечего в такую погоду носиться по улицам.

— Подумаешь. Я люблю мокрую морковку!

Он вылетает на черную лестницу, где пахнет сырыми опилками и пылью, не знавшей дневного света, но зато там горячей аравийского солнца Джейн — бледная, в розовом халатике и розовой пижаме, а по плечам рассыпались сверкающие, переливающиеся, как огонь большой красной лампады в часовне, волосы, и он удивляется, как это они успели так отрасти всего за одну ночь.

— Вернись сейчас же! — бушует тетка, но выйти все же не решается.

Маленький ротик жалит его прямо в губы, как оса, теплые руки обвиваются вокруг его шеи, и он погружает лицо в аромат ее волос.

— Входи быстрей. Я только что вымыла голову.

Комната, в которую он попадает, — это точь-в-точь кабинет его дяди, только она почти пустая: несколько подушек на полу, с десяток кукол, большинство без головы или без рук, повсюду разбросаны книжки с картинками вперемешку с пустыми коробками из-под шоколадных конфет, на стене большое зеркало, а на окне белые муслиновые занавески.

— Бабушка давно ушла, но она заставила меня вымыть голову, чтобы я не убежала. Вот в этой комнате я играю.