Клодий был уверен, что Цезарь, потерявший единственную дочь, испытывает страшную боль, но всеми силами ее скрывает. Хорошо, не будем говорить о Юлии. Сенатор лишь кашлянул и протянул Цезарю запечатанные таблички.

— Что это?

— Мне удалось прорваться сквозь галльские позиции с письмом Квинта Цицерона. Он осажден нервиями в собственном лагере. Почти все его люди ранены. Запасы на исходе. Они едва держатся. Положение отчаянное.

Колон принес миску с горячей похлебкой, и Клодий набросился на еду. Вдруг разболелось горло, и стало трудно глотать. Этого только не хватало — здесь захворать.

Цезарь отложил письмо легата.

— Еще один лагерь… — проговорил император, глядя на огонь светильника и размышляя вслух. — Сейчас же велю готовиться к выступлению. Но добраться быстро не смогу — легионы не укомплектованы, так что двигаться надо с осторожностью. Придется ждать подкреплений.

— А что с лагерем Квинта? — спросил Клодий — горячая похлебка на удивление быстро кончилась. — Ему надо как-то сообщить, что ты идешь на помощь, иначе он подумает, что я не добрался, как и другие, и сдастся. Или солдаты так падут духом, что галлы возьмут лагерь штурмом.

— Да, гонца надо послать. Но кого? Никто не знает дорогу. Без проводника — верная смерть.

— Я знаю дорогу. Мне даже проводник не нужен.

— Ты сильно рискуешь.

— Я же Бешеный, должен рисковать.

— Хорошо. Я дам тебе письмо на греческом. Обернутый вокруг дротика папирус метнешь через стену. Так проще и безопаснее — тебе не нужно будет проникать в лагерь. И возвращайся в Самаробриву. К тому времени я уже выступлю.

Цезарь тут же взял лист папируса и стал писать.

— Ты слышал, что случилось с легионом и пятью когортами новобранцев Титурия Сабина и Котты? — спросил он.

— Да, знаю. Они угодили в ловушку и погибли. Их лагерь был в землях эбуронов. Сами галлы нам сказали об этом.

— Без подробностей, — уточнил Цезарь. — Мне сообщили кое-какие детали. Вождь Амбиориг доставлял поначалу им провиант, потом взбунтовался, перебил солдат, валивших лес, и хотел штурмом взять лагерь. Наши отбили атаку, и галлы отступили. Тогда Амбиориг пошел на хитрость — он вызвал Сабина на переговоры и стал клясться, что восстал против римлян не по своей воле, а потому, что все галлы восстали. — Рассказывая, он продолжал писать. — И вот Амбиориг предлагает из дружеских чувств Сабину с его людьми оставить укрепления и идти в лагерь Квинта Цицерона, до которого всего пятьдесят миль, или к Лабиену, до которого много дальше. Сам Амбиориг дает клятву, что беспрепятственно пропустит римлян через свои ряды. Сабин поверил… — На лице Цезаря мелькнула презрительная гримаса. Или это только померещилось Клодию в неверном блеске светильника? — Несмотря на протесты Котты — ибо Котта был против, Сабин повел на рассвете солдат вместе с огромным обозом из лагеря. Они тут же спустились в опасную котловину, и галлы их окружили. Атаковать не стали — обстреливали издали, чуть наши высунутся из рядов. Сабин совсем потерял голову, бегал и суетился. Решено было построить солдат в круг, [148] а потом Сабин согласился ехать на переговоры, Амбиориг дал ему слово. Котта слову варвара не поверил и наотрез отказался покинуть солдат. Сабин же отправился к галлам. Амбиориг тут же велел убить Сабина и его людей. Как только эбуроны прикончили наших, они закричали: «Победа! Победа!» и кинулись на оставшихся. Котта погиб. Остатки легиона пробились в лагерь и здесь отражали штурм до ночи, а ночью покончили с собой. Лишь немногие во время схватки проскользнули сквозь галльские ряды и ушли лесом, им посчастливилось добраться до лагеря Лабиена. Лабиен прислал мне гонца с подробным рассказом. Пока не отомщу за их смерть, я буду носить траур. Так что траур по Юлии перешел в траур по моим соратникам.

— Кому будешь мстить?

— Эбуронам. Всему племени. Но лишь ему одному. Верные не должны пострадать. Как только мои легионы двинутся в их земли, эбуроны побегут в леса и болота. Идти туда мелким отрядам — смертельно опасно. Нет, я не буду посылать моих людей, я созову со всех сторон союзников и разрешу грабить эбуронов, продавать в рабство и убивать. Пусть в галльских лесах галлы убивают галлов. — Лицо Цезаря передернулось, но тростниковое перо продолжало скользить по папирусу. — Даже имени эбуронов не останется.

— Так можно? — спросил Клодий.

— Вполне. Я всегда был достаточно милосердным, и меня никто не обвинит в природной жестокости. Жестокость бессмысленна. Лишь только я вижу, что кто-то из вождей готов подчиниться, уступить, пусть после бунта или даже войны, я протягиваю такому руку. Пусть это будет новый способ побеждать — состраданием и великодушием. Насчет того, до какой степени это возможно, мне кое-что приходит на ум, и многое можно придумать. Я прошу всех подумать об этом. — Цезарь закончил письмо и отложил тростинку.

— А та деревня, где всем мужчинам отрубили руки? Это тоже милосердие?

— Они напали на наших фуражиров, но я сохранил им жизнь. Галлы просили защитить их от германцев, — продолжал Цезарь, — наши союзники просили. Долг перед союзниками, долг патрона нельзя забывать.

— Сами они не могли себя защитить?

— О, нет! Знаешь, чем галлы отличаются от римлян? Они не умеют сопротивляться бедам. Насколько галлы смело и решительно начинают любые войны, настолько же они слабохарактерны и нестойки в перенесении неудач и поражений.

О да, римляне обладают удивительной стойкостью — этого у них не отнимешь. Никто не верил, что после Канн Рим сможет устоять против Ганнибала. А он не только устоял, но и весь круг земной — или почти весь — привел под свою власть.

Цезарь взял пилум, обернул вокруг него папирус, запечатал своей печатью и отдал Клодию.

— Выеду завтра утром, — сказал Клодий.

Полла лежала на деревянной самодельной кровати, накрывшись солдатским походным плащом, — одну из постелей любезно уступил Клодию писец Цезаря.