– Похороните ее, – устало распорядился Торбранд. – Хватит с меня квиттинских конунгов.

Тело похоронили вместе со всем, что на нем оказалось, в придачу хирдманы небрежно собрали кое-какой утвари – что попалось под руку в девичьей и кухне. Так велел Эрнольв Одноглазый, взявшийся руководить этим невеселым делом.

Эрнольв отлично знал, что в смерти этой женщины фьялли не виноваты, но при виде ее тела, лежащего в могиле на подстилке из елового лапника и потертых овчин, в окружении закопченного котла, двух-трех горшков и чашек, его пробирало неловкое, стыдливое чувство. Ножницы какие-то овечьи… Тролли знают, понадобятся ли они ей в селениях Хель. Это была не первая мертвая женщина, которую Эрнольву случалось видеть за время этой войны, но сейчас он смотрел в яму и что-то не давало ему отвести взгляд, хотя смотреть совсем не хотелось. Лезли дурацкие мысли – повернись все иначе, и Свангерда могла бы лежать вот так же, убитая неизвестно чьей рукой и похороненная чужими… Такая же маленькая, беззащитная, остывшая… Остро и резко щемило сердце, горло сжималось судорогой, и хотелось немедленно оказаться рядом с женой, убедиться, что с ней ничего не случилось за то время, когда его самого сто раз могли убить.

При всей убогости, это погребение казалось Эрнольву очень значительным, и знатный род погибшей здесь был ни при чем. При виде усталого лица мертвой в его душе раскрылось давно зревшее убеждение, будто он глядел в лицо самой норне, утомленной злым безумством человеческого рода. Этого не должно быть никогда и нигде. Женщины не должны гибнуть, попав под волну слепой военной смерти. Никакие, нигде и никогда.

– Ну, чего ты там застрял? Было бы чем любоваться! – с усталой досадой окликнул его знакомый голос. – Теперь уж, слава асам, с этой змеей покончено.

Эрнольв обернулся. На камне поблизости сидел Асвальд Сутулый, и Эрнольв изумился про себя, внезапно заметив, как тот изменился. Исхудалый, так что щеки ввалились, об нос и подбородок уколоться можно. Глаза запали, а вокруг как пеплом обмазано. И бледный как мертвец. И сам знает, на кого похож, оттого и злой такой. Впервые в жизни при виде этих зеленых неприветливых глаз Эрнольв испытал теплое, какое-то привязчивое чувство и запоздало обрадовался, что Асвальд уцелел. Раньше Эрнольв после каждой битвы вполне равнодушно отмечал Асвальда в числе живых, а теперь вдруг осознал, как тяжело было бы вернуться в Аскефьорд без него. Без него тоже…

– Что смотришь? – непонимающе спросил Асвальд. – Не узнал? Ты бы на себя поглядел – в бороде тролли еще не завелись?

– Ничего. – Эрнольв махнул рукой ожидавшим хирдманам, чтобы те заканчивали погребение, а сам подошел к Асвальду. – Я только подумал… Далла, допустим, умерла. Но ведь говорят, что у нее был сын? Где он, хотелось бы знать?

Асвальд равнодушно пожал плечами.

Несколько дней вся береговая полоса была в смятении. Жители и беженцы метались, пытаясь просочиться то на север, то в горы. Не зная, пойдут они дальше или нет, фьялли торопливо грабили ближайшие жилища. Наученные опытом, они собирали все железо, вплоть до ломаных и ржавых серпов, выметали все съестное, таскали на подошедшие с юга корабли даже мешковину и вытертые шкуры. На несколько кораблей нагрузили пленных: наловленных в округе жителей и беженцев помоложе, раненых, что оставались на поле битвы, в общем, всякого, за кого можно выручить хоть полмарки серебра.

На одном из этих кораблей была увезена молодая женщина с замкнутым решительным лицом и маленьким мальчиком на руках. Она ускользнула, проскочила между жерновами. Ее сын вырастет за морем. Он не попадет в руки Торбранду Троллю, и никто из фьяллей не будет знать, где он. И когда придет срок, он исполнит назначенное судьбой. И он будет знать, кому и за что он должен мстить. Его мать позаботится об этом.

Дня через три после Битвы Чудовищ в гридницу Речного Тумана, где Торбранд конунг отдыхал и обдумывал дальнейшее, явились три молодых ярла, почти последние, на кого он мог сейчас опереться: Эрнольв Одноглазый, Асвальд Сутулый и Хродмар Удачливый. Хродмар, войдя, сразу сел на скамью. Он уже мог ходить, но еще недостаточно окреп и в Битве Чудовищ не участвовал.

С первого взгляда на них конунг понял, что они пришли сказать ему нечто важное. В том, что они явились все трое, не просто одновременно, а явно вместе, уже виделось что-то странное и настораживающее. Они были очень разными и так же по-разному смотрели на него сейчас: Хродмар вообще не поднимал глаз, Асвальд глядел с колким вызовом, а взгляд Эрнольва был тверд и напряжен. И все же эти трое сейчас стали частями целого, и проницательный Торбранд так же ясно видел их единство, как если бы их сковала одна цепь.

– Мы хотим поговорить с тобой, конунг, – начал Эрнольв. Из троих он отличался самым спокойным нравом, а сейчас, как сразу определил Торбранд, являлся и зачинщиком, и вожаком. – Мы пришли сказать тебе, что этот поход пора кончать. Остановись. Та женщина завела тебя слишком далеко. Сначала она была нашим врагом и из-за нее мы шли в битвы, теперь она наш друг, но снова толкает нас в битвы. Этому не будет конца.

– Ты знаешь, что говорит дружина? – вставил Асвальд. Его негромкий, охрипший голос сейчас напоминал шипение. – Люди говорят, что ты околдован! Что она заворожила тебя там, в Медном Лесу, и теперь ведет тебя и нас всех к гибели! Ты знаешь, что говорят? – быстро разгорячаясь, все громче шипел Асвальд, с какой-то торжествующей обидой, точно общая беда доставляла ему злую радость обвинять. – Что ее не берет сталь, но что если надеть ей мешок на голову и бросить в море, она не выплывет!

– Вы верите, что я околдован? – прервал его Торбранд, переводя взгляд с одного лица на другое. Доступны ему были только два: Хродмар по-прежнему смотрел в пол. – Вы верите? – повторил Торбранд, делая ударение на первом слове. – Если да, то о чем вы хотите говорить?

– Мы не верим, – ответил Эрнольв. – Мы не верим, конунг. Мы верим в кремневый молот, в меч Торгьёрда Принесенного Морем… в твой ум и твой дух. Мы не пришли бы, если бы не верили. Тогда мы говорили бы сразу с дружиной, но мы говорим с тобой. Мы верим, что ты по-прежнему с нами и поймешь нас.