– Трубы, браток. – Никита призадумался. – Ну это, наверное, потому что масло на сковородке шипело. И вода в кастрюле булькала. И ножи стучали каленые. И крокодилы хрустели соленьями-маринадами в семьдесят семь зубов. И ты, Илюха, в трубку голосил, будто у тебя не телефон, а рупор… – Посчитав, что внимание Муромского убаюкано, он вновь провокационно предложил: – Ну так как, сгоняю к Инге? – И, не теряя инициативы, быстро добавил: – Если опасаешься, что снова начну заворачивать про перси и колени, могу прихватить с собой Геннадия. Так сказать, в роли бонны.

– Не хочу в роли бомбы! – заартачился инопланетянин. – Я пофигист. Или панцер-фауст? В общем, no war, make love!». [9]

– Тогда дуэньей, – продолжал щеголять эрудицией Никита. – Когда собираешься мэйк лав, дуэнью-сообщницу иметь – первое дело, извиняюсь за двусмысленность.

Он явно был в ударе. То ли зрелище счастливого воссоединения Швепсов так повлияло на него, то ли предвкушение скорого пиршества. То ли просто случился гормонально-адреналиновый выброс по причине летнего времени. Словом, было ему весело и хотелось распространять веселье на каждого, кто под руку подвернется. Лучше всего, конечно, чтоб под руку попадались представительницы прекрасного пола.

– И дуэли не люблю, – после некоторой заминки сообщил Геннадий. – Я миротворец в пятидесятом пополнении!

– Ну тогда хоть гувернером, – не падал духом Добрынин.

– Я буду твоим гувернером, – вмешался Илья в спор, грозивший затянуться надолго. – Идем, гаврики.

– А может, останешься дальше звонить? – невинно предложил Никита.

– А незачем, – в тон ответил Илья. – Всем, кроме Инги, я уже телефонировал. Скоро прибудут.

Он пригладил ладонью бобрик, застегнул воротник рубашки и шепотом пожелал себе: «С богом!»

Добрынин, последовательный атеист по долгу службы – солдат должен верить всего в две вещи: в победу и в правоту отца-командира! – скорчил недоуменную гримасу.

Кроме того, он всегда считал, что навещать дам желательно все-таки в одиночку.

После того как Инга открыла перед ними дверь, Никита уверился в этом окончательным образом.

Странная прихотливость сюжета до сих пор не позволила нам описать эту достойную девушку. А ведь по праву авторов мы располагаем о ней исчерпывающей информацией – включая данные интимного характера. Впрочем, заполняя этот досадный пробел, мы не станем углубляться в частности, обойдемся общими сведениями.

Инга была натуральной до самых корней волос блондинкой. Лишь некоторые пряди выкрашены в огненно-рыжий цвет – для контраста. Сероглазая, с некоторым количеством очаровательных веснушек. С губами, при первом же взгляде на которые мечтаешь впиться в них страстным лобзанием. О щечках, носике и ушках мы говорить не станем, ибо читателю и без нас ясно, что они вылеплены Создателем из наилучших материалов по превосходнейшим меркам. Фигура Инги заслуживает особого упоминания – у авторов при ее описании вертится на языке могучее словосочетание «категорический императив!». Именно так, с восклицательным знаком. Следует заметить, что большинство мужчин ниже шести футов ростом рядом с Ингой абсолютно терялись. Как в психологическом, так и физическом значении. Единственным представителем сильного пола, кто при среднем росте и телосложении не стушевался перед этой валькирией (вот еще одно приемлемое определение для сей удивительной девушки), оказался, как нам помнится, именно Никита Добрынин.

Впрочем, русские офицеры никогда-то не боялись атаковать самые укрепленные высоты.

…Инга, видимо, только что вышла из ванной. Коротюсенький шелковый халатик василькового цвета едва прикрывал ее аппетитную… э-э-э… Выразимся иначе, халатик высоко открывал великолепные ножки. И рискованно открывал (если угодно, кое-как прикрывал) те самые округлости, из-за которых давеча уже ломались копья. Вдобавок учтем рассыпавшиеся по плечам Инги влажные волосы, аромат хорошего мыла, бриллиантовые капельки воды на нежной девичьей коже – и враз поймем, отчего гонец Никита и его гувернер Илья натурально обалдели.

На выручку им пришел вселенский дружбанолог, которому для обалдения требуется не чарующий вид краешка розовой ареолы земной женщины, а дивное зрелище глянцевых изумрудных чешуек у основания шеи персеанской рептилоидихи.

Геннадий мягко оттеснил впавших в оцепенение Муромского и Добрынина и цветисто поздоровался, продемонстрировав между делом отменное знание классики:

– Презабавно мне лицезреть насыщенный тонус вашего эпителия, милая ящерка! Так начинания, вознесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия, как я теряю речи дар, имея ваши перси пред собою!

(Ну что ты будешь делать, решительно не получается у авторов избежать в этой главе упоминания персей!)

Инга не стала ойкать и падать в обморок. Лишь улыбнулась с сознанием собственной неотразимости для любых видов разумных существ, чуть-чуть поправила халатик и сказала:

– Ах, какой вы куртуазный, мсье, я просто млею. И как же вас звать, дорогой шекспировед?

– Его звать Геной, – очнулся Никита. – Геннадием. Он из дальнего космоса, неважно говорит по-нашенски, поэтому мы его попросим отойти в сторонку! Да-да, милая ящерка, шажок-другой вбок. Третий-четвертый назад. Ать-два! Молодцом, боец. Там и побудь покамест.