— Ещё про клад историю знаю… — начал один из стражников простуженным голосом. Он поелозил, усаживаясь поудобнее, и безуспешно попытался прочистить нос.

— Небось, небылицу какую-нибудь? — недоверчиво спросил второй, пытаясь раззадорить рассказчика.

— Да нет, — возразил простуженный. — На самом деле так было. Мне Мосол рассказывал, а он редко когда сочиняет.

— Сказывай тогда, — нетерпеливо подгонял второй.

Простуженный ещё малость поёрзал, сунул под себя побольше лапника и начал рассказывать.

— Давно это было. Ещё князь великий, Михаило Тверской, смерть свою мученическую не принял. Где-то в здешних местах, то ли под Елатьмой, то ли под, как бишь его… под Кадомом, разбойник один промышлял. Как его звали, Мосол говорил, но запамятовал я…

Кто-то из собеседников поворошил костёр. В ночной тишине послышался треск сосновых дров и шипение смолы. Шальная искра достала Рыжего, больно ужалив в руку.

— Ну вот, — продолжил простуженный. — Пришло время помирать тому разбойнику. А тут дело такое, православным он оказался… Как помирать-то без покаяния? Позвали дружки к нему монаха прохожего. Ну не то чтобы позвали, а на дороге словив, в логово притащили, значит. Разбойник-то монаху и рассказал всё про клад. Дескать, спрятал он богатство многое — серебро, узорочье, деньги золотые, все, что у купцов многолетним трудом своим отбирал — в дупле спрятал. Место монаху описал, сказал, как найти то дерево. И попросил на храм, что ли, употребить богатство, чтобы грехи, значит, ему списались. Но предупредил, что-де заговором тот клад запечатан, что, мол, голову потеряет всякий, кто без правильного слова в дупло сунется. А слово-то само сказать не успел — помер.

Тут рассказчик умолк. Принялся сучья о колено ломать и огню скармливать.

— И что монах? — спросил собеседник.

— Что монах? — охотно отозвался простуженный. — Известное дело — жадным оказался. Но смелым. На редкость для ихнего брата. Решил, что все эти заговоры — для детей сказки. Что с божьим словом ему другие слова и не надобны. Не знаю, может оно и так, коли помыслы чисты, но, говорю, жадным монах оказался. Вестимо не для храма он клад пошёл добывать.

Нашёл он то дерево с дуплом, осмотрелся, а там кругом костяки лежат и все как один без черепов. Усомнился монах поначалу в силах своих, но жадность всё одно верх взяла. Что он тогда сделал — обошёл с молитвой дерево и полез, значит, на него. И всё бога не забывал поминать, всех святых заступников перебрал. Так, со словом божьим, и сунул голову в дупло…

Простуженный вновь замолчал, будто бы нос прочищая. Долго сморкался, разжигая в собеседнике нетерпение. Тот начал елозить, сопеть, всячески показывая желание узнать, что же дальше-то стало. Наконец, не выдержал, спросил, затаив дыхание:

— И что?

— Что, что? — передразнил простуженный. — Известно что. Свалился оттуда, а голову в дупле оставил. Точь-в-точь, как покойный разбойник и предрекал. Сказал, что голову потеряет, так и вышло…

— Вишь как… — протянул второй стражник с таким страхом, будто сам только что возле проклятого дерева стоял.

Оба надолго умолкли.

Рыжий хорошо знал эту небылицу. Не то, что знал — он сам её и придумал. Кому-то в Муроме рассказал, быть может, тому же Мослу, а она вон как, вернулась. Кто бы подумать мог? Впрочем, не совсем это и небылица. Рыжий лишь немного тогда приврал. А дело-то и впрямь похожее вышло. Действительно был такой монах жадный, что на серебро разбойничье польстился. Пошёл клад добывать. Только там в дупле пчёлы жили. Или осы, а может быть шершни. Так что всех, кто без спросу совался, зажаливали они до смерти. Оттого и костяки под дуплом навалены.

Червленый Яр. Июнь.

Не поднялась у Варунка рука на невиновного человека. Столько людей, селений, всё княжество, считай, на кону стояло, а вот не поднялась. Решимости не хватило. Храбрости ему не занимать, но безвинного товарища убить, совсем другая храбрость нужна.

И так, и эдак прикидывал. Ждал, может в сваре с монахами купца подставить получится. Но нет. Стражники на ссору не шли. Они вообще нечасто в темницу заглядывали. Раз в день только — воду, да кашу подать. Услышав же дерзость, хлопали крышкой и весь разговор.

А Палмей так и не заподозрил, какая смерть одному из них уготована. Всё гадал — недоразумение случилось, или ради выкупа их держат, или, быть может, порасспросить желают о чём. Думал, вот-вот разъяснится дело, помягчают чернецы и отпустят обоих. А до тех пор не унывал купец. Всякие байки княжичу рассказывал. Про торговлю, да охоту, про походы промысловые и случаи разные…

Тут-то у юноши и блеснула мысль. Переждав терпеливо очередной рассказ, он бросил:

— Вы, купцы в военном деле не смыслите ни черта.

— К чему это ты, князь? — удивился Палмей.

— А к тому, что случись война, а князя с дружиной, предположим, в городе нет, и совсем вы тогда потеряетесь.

— Как, то есть, нет? — удивился земляк. — Бор-то с нас, чай, на дело идёт.

— А вот, предположим, — настаивал Варунок. — В Муром дружина ушла, или полегла где.

— Ну?

— И вы, стало быть, как овцы разбежитесь, каждый свою шкуру спасая.

— Ну, это ты зря, князь… — обиделся купец. — Из лука я, пожалуй, не хуже тебя бью. А иные из нас, промысловых, клинком орудуют любо-дорого поглядеть. Торговое дело, видишь, и защиты требует. В лесу, да на дороге, не одни только калики перехожие попадаются. Всякое бывало…