— У пояса, — кивнул вурд.

Рыжий подумал, пытаясь раскусить хитрость, вроде той, что детишки друг другу загадывают, но ничего не придумал.

— Полторы сажени и есть, — ответил он раздражённо и вдруг вспылил. — Чего вы мне, кочки болотные, голову-то морочите?

— А вот и нет! — радостно объявил Власорук. — Пояс вокруг тебя дважды обмотан, узлом завязан, концы вместе свисают, рядышком. Вершка между ними нет.

— О как! — смутился Рыжий, до которого дошла суть

Вурды заржали.

Но это был единственный случай, когда приятелям удалось поймать Рыжего. Обычно он на их зубоскальство особого внимания не обращал, а раз так, то и веселья в том получалось немного, поэтому вурды переключились целиком на монаха.

— Эх, зря мы с собой его взяли, — сетовал Быстроног на привале. — Тащится еле-еле. Ползёт просто.

— Ничего не зря, — возразил Власорук. — Ты представь, если бы еды про запас взяли столько, сколько этот овцевод весит. Вряд ли бы утащили. А тут, считай, еда сама ноги переставляет. Не шустро, конечно, согласен, но большое нам облегчение выходит.

— Да, — мечтательно произнёс Быстроног, — а случись нам нужда, подрежем монаха, и из ран его молоко хлестать начнёт, вместо крови, как у святого Пантелеймона.

Евлампий, хоть и попривык к вурдовым речам, услышав такое, подвинулся поближе к Рыжему. Вурды загоготали.

Однако, как ни крепились они, а растительная пища им впрок не шла. Жуя с омерзением, обжаренный на костре гриб, Быстроног вдруг услышал, как в животе у него раздалось мощное многоголосое урчание, словно там объявилась разом сотня голодных котов. Вурд испуганно бросил еду, обхватил брюхо руками, но урчание не прекращалось.

— Во как играет, — проворчал он. — На весь лес, верно, разносится. Тут уж не поохотишься, всё зверьё загодя разбежится. Нет, Влас, помяни моё слово, ноги мы протянем на этих сморчках. Жуёшь их, словно листья капустные, безо всякого толку…

— Поди, улитку поймай… — посоветовал Власорук.

— Так ведь скоро до того отощаешь, что и за улиткой не угонишься. На такой-то постной еде…

Вместо того чтобы поедать улиток, Быстроног принялся вновь докучать монаху:

— А, правда, что вы, христиане, бога своего до сих пор едите? Я слышал где-то краем уха, что мол, по праздникам. Это же, сколько времени с тех пор прошло, как вы его к кресту прибили? Он уж, небось, испортился. Даже по вашим людским понятиям.

— Они ещё и кровушку его пьют, — поддакнул Власорук. — Ну чисто вурды.

Евлампий только зубами заскрипел от ереси такой.

Монаха вообще тоска заедала и вурды совсем не главная тому причина. Он только теперь начал понимать, что Рыжий обманул его. И с Ольгердом провёл, и с мухрыжником. Заставил доносить в пользу врагов Москвы, этих диких мещёрских язычников. Но сделанного не повернёшь, домой не воротишься. Да он и сам, не то чтобы очень по монастырским порядкам грустил. В свободе есть свои прелести. Вот только зря Рыжий его с собой в поход потащил.

Поздно Евлампий вспомнил о товарище своём, Леонтии, что устроился священником где-то в этих местах. Хорошо было бы его навестить. Отдохнуть, добрые времена вспомнить. Так нет, приходиться идти теперь неизвестно куда. А не привык монах такие концы делать, ноги надрывать, пусть и по тропкам чудесным.

Быстры вурдовы тропки, а потому коротки. Знакомые их народу места скоро закончились, начинались земли неведомые. Все четверо пошли осторожнее, но лесной стороны отряд не покидал. Вурд, он в любом лесу вурд. Каким-то нюхом находили приятели нужное направление в самой непроходимой трущобе. Им удавалось избегать топей, лесных завалов, равно как и населённых людьми мест.

Покинув знакомые леса, вурды погрустнели. Зубоскалить и подначивать монаха не перестали, но делали это теперь лишь по привычке, когда подворачивался случай, да и то без особого удовольствия.

Вурды, народ к путешествиям не склонный. Спутники Рыжего оказались первыми из своего племени, кто забрался в такую даль. В этом открылось и немалое преимущество. Здешний люд про мещёрскую нелюдь не слышал и теперь приятели могли спокойно идти по обычной дороге, разве что не показывая клыков. Всем остальным они мало отличались от какого-нибудь болотного народца.

— Что ж, — вздохнул Быстроног. — Ещё два дня пути и мы на месте.

Верховья Цны. Май.

Старший ушёл ещё с вечера, а Толстый, который в первую ночь появился, только что проследовал мимо старого убежища чародея, с огромным мешком за спиной. Оба, скорее всего, отправились к той самой загадочной Старице. По расчётам Сокола приглядывать за Варунком остался лишь один из монахов, тот кого он называл хозяином. Ну, если только кто-то ещё таился всё это время молча.