— Завтра, если ничего не произойдет, — заявил Идельсбад, — ваш сын будет свободен. Мне удалось достать разменную монету, которую требовали похитители. — С некоторым смущением он обвел рукой комнату: — Очень жаль. Но это все, что я могу вам предложить.

Мод, казалось, не слышала его слов.

— Расскажите мне о Яне. Как его угораздило вмешаться в эту трагедию?

Вместо ответа Идельсбад предложил:

— Не хотите ли сесть?

Бегинка поискала взглядом место и выбрала скамью у камина. Она села, сложила руки и посмотрела на гиганта.

— Все очень сложно, — предупредил он. — Постараюсь быть кратким.

Он уселся недалеко от молодой женщины прямо на пол, прислонился спиной к стене и приступил к рассказу о событиях последних недель. Голос Идельсбада смешивался с потрескиванием горящего торфа; женщина не перебивала его, слушая с чрезвычайным вниманием. Внешне она оставалась спокойной, и лишь лицо выдавало чувства, затрагиваемые его словами.

Когда он закончил, Мод немного подумала, потом спросила:

— Мне хорошо понятна одна деталь в этом деле: важность карты и зависимость от нее моего сына. Но я не понимаю другого. Я не вижу причины, по которой эта гильдия приговорила его к смерти. Тот тип, де Веер, сказал вам: «Ребенок должен умереть, потому что он существует». Что означают эти слова?

— Мне самому интересно. Но ответа у меня нет. А теперь расскажите о себе и Яне.

— Это повлияет на ход событий?

— Нет. Вы можете и не рассказывать.

Мод наклонилась к камину. Она, казалось, всматривалась в себя, ища воспоминания, известные ей одной.

— Я полюбила, — тихо произнесла она. — Мне еще не было восемнадцати. Ему было сорок. В Брюгге он оказался проездом, и в нем было все, о чем могла мечтать наивная юная девушка: сила и нежность, блеск, живость и безрассудство, заставляющее верить в невозможное. Он мог дотянуться рукой до звезд. Он срывал их с неба и рассыпал перед моими ногами. Самые красивые корабли бросали якорь у моей двери, и затем мы плыли к границам познанного мира, в места, где солнце не заходит круглый год. Я пьянела от его слов, верила ему. Я верила всему, что он говорил. Однажды вечером он уехал навсегда. И никогда я уже не видела кораблей у порога моего дома, а звезды — все до одной — сияли на небосводе.

Мод замолчала на короткое время, потом продолжила:

— Мой отец умер накануне моего девятилетия. Я была единственным ребенком. Мать была кружевницей. Кружева, рождавшиеся между ее пальцев, напоминали пену морских волн, красивее их не было во всей Фландрии. Жили мы, однако, бедно. Кажется, я была красива в то время. По крайней мере все так утверждали. Чтобы заработать немного денег, я позировала городским художникам. Среди них был и Ван Эйк. Я сразу разгадала его доброту, прекрасную душу, самую прекрасную, которую мне дано было встретить. Он не был еще женат на Маргарет. Через несколько недель после отъезда моего срывателя звезд я узнала, что жду ребенка. У меня почти помутился разум. Я потеряла вкус к жизни, как и свою честь в той связи без будущего, я просто плыла по течению с маленьким существом. Замкнувшись в одиночестве на время беременности, я жила словно в кошмарном сне, ежедневно выслушивая укоры матери. Когда родился Ян, я не раздумывала. Положив ребеночка в корзину, я оставила его у двери дома Ван Эйка и убежала.

— Вы ушли в монастырь бегинок…

— В моих глазах это было единственное средство искупить свою вину и смыть с себя позор. Живя рядом с сестрами, я воспрянула духом. Я издали следила за Яном, видела, как он рос день за днем, год за годом. Мне казалось, что он счастлив с Ван Эйком. Во всяком случае, счастливее, если бы я оставила его у себя.

— Только Ян мог бы это подтвердить.

Она вздрогнула:

— Почему вы так говорите?

— Потому что, насколько я понимаю, не все обстояло так благополучно, как вы думали. Дама Маргарет не очень-то жаловала его. Если бы не это, то по какой причине Ян ушел из дома после смерти Ван Эйка?

Страдание появилось на лице Мод.

— Значит, я ошибалась, считая этот поступок единственно правильным. — Ей удалось сдержать слезы. — Вы действительно думаете, что он был там несчастлив?

— Не так уж несчастлив… Как вы заметили, у Ван Эйка была добрая душа.

— Тогда почему?

Идельсбад с серьезным видом посмотрел на нее.

— Почему бы не задать этот вопрос самому Яну?

— Никогда! — вскричала она. — Ни за что. Он не должен знать, как я с ним обошлась. Я этого не вынесу. — И тут же продолжила: — Обещайте, что вы ему ничего не скажете. Обещайте мне!

— Дама Мод, я никогда не позволю себе распоряжаться чужими секретами. Эта тайна ваша, вам и решать… И все-таки…

— Нет! — настаивала она. — Чем больше он будет в неведении, тем дольше станет думать обо мне неопределенно, но без презрения.

— Разрешите не согласиться с вами.

— Почему?

— Потому что правда, даже самая жестокая, лучше незнания. Неведение порождает сомнение и оставляет открытой дверь всяким домыслам, часто вредным. Вы отказались от него из любви, хотите отвести от него несчастье, но сам он помнит только то, что его бросили.

Португалец поднялся, показывая, что разговор окончен.

— Думаю, вам следует отдохнуть. Кстати, мне тоже.

Он развел руками.

— Самое удобное место в этом доме — кровать. Ложитесь. А я пристроюсь здесь.

— На полу?

— Не стесняйтесь. Я привык спать где угодно. А здесь не в пример лучше, чем на каменистой земле.

Мод встала со скамьи и спросила:

— Зачем вам все это? Из ваших объяснений я поняла, что вы могли бы уехать в Лиссабон, не заботясь об участи Яна.