Шрифт:
— То, что первым ударить хотел, — говорит, — молодец. Только надумай, что супротивник тебя глупее. Нападай, да о защите думай, — и опять на меня.
И завертелось…
По первости к нам Домовит сунулся, дескать, кто здесь шум без его ведома поднимает? Но отец на него так рявкнул, что ключник из горницы точно птах испуганный вылетел. И дверь тихонько за собой притворил…
Почитай, полдня он меня по горнице гонял. Я только успевал уворачиваться да клинок его дрыном отмахивать. Устал, как мерин после пахоты. Пот с меня в сто ручьев бежит. Исподнее хоть выжимай. А отец даже с дыхания не сбился. Нападает, а сам приговаривает:
— Это тебе не из лука стрелы слать. Рубка — работа тяжелая. Думай, где силу применить, а где и отдохнуть чуток… Чуешь, что рука устает? Плечом принимай, — и опять хлясть меня по заднице.
— Все, — взмолился я. — Не могу боле…
— И ворогу ты так скажешь? — не унимался отец. — Мол, погоди, отдохнем давай да на солнышко полюбуемся? Не знает князь таких слов. Могу! И только. Иначе не князь он, а девка. — А меч дедов над головой свистит, не угнешься, так голова с плеч.
Угнулся. Успел. Продых улучил. И снова… Отскок… Кувырок… Прыжок… Уворот… Отскок… И упал без сил…
Отец надо мной склонился. Улыбнулся. Руку протянул, чтоб помочь с пола подняться.
— Молодец, — говорит. — Выдюжил. Завтра продолжим. А пока беги к Домовиту. Пускай он мыльню [85] для тебя готовит. Да вели, чтоб на стол накрывал. Проголодался небось?
— Угу, — ответил я.
Усталый был, но довольный отцовой похвалой.
— А ты говоришь, что не можешь, — продолжал отец. — Чтоб я от тебя этого слова не слыхал никогда. Беги мойся. Помоешься — возвращайся. Поедим да учение продолжим, — и ладошкой меня под зад шутейно, а у меня там сплошной синяк от меча деда Нискини.
85
Бани в это время пользовали примерно раз в неделю, и служили они не столько для мытья, сколько для лечебных целей. В банях «правили», рожали детей и т. д. Баня была священным местом, где очищали не только тело, но и душу. В остальное время использовали мыльни — помещения (часто одна из подклетей), в которых купались и стирали зимой одежду. В языческой Руси существовал своеобразный культ чистого тела, в отличие от средневековой Европы, в которой леса уже принадлежали знати и под страхом смерти запрещалось делать порубку на дрова. Этот закон поддерживала и христианская церковь, пропагандируя «умерщвление плоти ради силы Духа», поэтому с гигиеной европейцы познакомились только во время первых Крестовых походов.
Только я зубы сжал да мыться пошел…
После мытья стало гораздо легче. Вместе с пеной от мыльного корня ушла усталость. Оделся я в чистое и опять к отцу поторопился.
Л в горнице уж стол накрыли.
— Садись, поснедаем, — говорит отец и на меня хитро смотрит.
Я на лавку присел да вскочил тут же. Гузно отбитое о себе знать дало.
— Не, — отвечаю. — Постою я, так влезет больше.
— Ну-ну, — усмехнулся он. — Как знаешь. Так и ел стоя, словно корова. А он мне:
— Снедь для тела, а учение для головы. Ешь да на ус мотай, — и стал рассказывать, что в ближних и дальних землях творится.
И я ел. И на ус мотал тоже…
— Там, — показал он утиной ногой жареной, в руке зажатой, в сторону восхода, — Славута-река, поляне ее Днепром зовут. Велика она — с полуночи на полдень [86] катится. За Славутой северяне живут. Стольным градом у них Чернигов был, пока Хольг, дядька Ингваря, с варягами его под себя не забрал да князя Черниговского на кол не посадил. Дале — вятичи. Жарох, что тебя жизни решить хотел, из них был. Охотники знатные. И люди в большинстве приветливые. За ними голядь и мещера — народ дикий. Золотой бабе поклоняются. Да живых людей ей в требы приносят. За ними мурома. За муромой булгары. Эти на Pa-реке [87] живут да хазарам ругу платят. Хазария — страна большая. Вдоль Pa-реки тянется до самого полудня, — откусил он от утиной ноги, прожевал и продолжил: — Ас полудня нас Полянская земля подпирает. На горах киевских каган Ингварь сидит. Поляне-то по первости тоже хазарам ругу давали, но потом Хольг их отвадил. И полян вместе с Киевом к своим рукам прибрал. Теперь вот и нас варяги ругой обложили, — вздохнул отец горько и добавил зло: — Только ненадолго это. Вот с силой соберемся, тогда и посмотрим, кто сверху, а кто снизу окажется.
86
Полдень, полночь, восход и закат — еще и стороны света. Юг, север, восток и запад соответственно.
87
Ра-река — Волга.
Он выпил из корчаги меду пьяного, крякнул, отер бороду, а потом макнул палец в корчагу и принялся малевать по столешне.
— Вот смотри, — водил он пальцем, и на отскобленном до белизны дереве стали появляться мокрые полоски. — Это Славута. Это Pa-река. Это Уж наш. Здесь Коростень, а здесь Киев. Вот посередке Малин. В нем теперь тоже варяги сидят. За Киевом Дикое поле начинается. Там люди-кони живут…
— Как Китоврас? — изумился я, склонившись над узором.
— Нет, — рассмеялся он. — Обычные, только от коней они кормятся, И конь у них ценится дороже всего на свете. А за ними греки. Тут у них Океян-Море, а тут сам Царь-город. В нем василис их сидит и вотчиной своей правит.
— Нам про него Гостомысл рассказывал, а знахарь мне листы дерева лярв показывал.
— Вот-вот, — кивнул отец. — Домовит! — позвал он, и тотчас появился ключник. — Со стола убирайте.
— Девки! — крикнул тот. — Ну-ка живо!
И тут же появились сенные да вмиг все унесли.
— Чего еще, княже? — спросил ключник.
— Ты не помнишь, где у нас игрушки, на которых меня отец полки водить учил?
— Как не помнить, — ответил Домовит, довольный тем, что сохранил нужные вещи, а понадобились — нате вам.
— За сохранность благодар от меня, — сказал отец. — Выбери любую шубу да Загляде своей отдай, а то я видел, как она в дерюжке какой-то по двору бегала.
— Здраве буде, княже, — поклонился ключник в пояс.
— Ступай игрушки принеси.
Ключник ушел, а отец продолжал показывать мне Мира устройство:
— Здесь на закате ятвиги и мазовщане, этих ты знаешь.
— Да, батюшка.
— А за ними германцы и латиняне. А что за латинянами, то мне неведомо. Может, ты узнаешь?