Спустился я вниз, через горницу, тихо, чтоб не разбудить домочадцев, прошел. Двери отворил. На рассветную стынь вышел.

А Коростень уж оживать начал. Холопы рты в зевоте дерут. Доспал не доспал, а управляться надо. Знают, что Домовит-ключник с них строго спросит.

Даже дочь свою, Загляду, не жалеет. Ни свет ни заря, а она уже откуда-то к детинцу бежит. В руках корзина с бельем.

— Здраве буде, княжич. Что-то ты раненько нынче.

— Не спится. Утро хорошее.

— Утро знатное, — улыбнулась она. — Над Ужом туманище. Хоть топор вешай.

— На реке была?

— На реке, — кивнула. — Прополоскала кое-какую одёжу для Малуши. Да еще колту [71] искала. Хоть Перунов день минул, только мы все одно вчера купались [72] . За все лето третий раз.

— Да, — согласился я, — лета почитай, что и не было. То дожди. То Ингварь… И что с колтами?

— Да потеряла одну. Вот с утра поискать решила. А то батюшка заругает. От матери они остались. Память ее.

— Нашла?

— Какое там! — поправила она сползшую с бедра корзину. — Говорю ж — туман. Как теперь перед батюшкой виниться? — и задумалась на мгновение, а потом добавила: — А вода теплая, как молоко парное. Ты-то небось тоже на реку?

— Нет. У меня другие дела.

— Загляда! — услышали мы голос ключника.

— Батюшка зовет, побегу я. — И сенная девка скрылась в детинце.

Я ей вслед посмотрел, а потом прошел по Большому крыльцу. Поднялся по крутой скрипучей лестнице (и как только шею не свернул, вчера в темноте по ней сбегая) на помост. Со вчерашнего вечера здесь никого не было. Вон и стрелы из стены торчат.

Меня даже передернуло от мысли, что я мог здесь остаться. Стрела бы пришила. Так и висел бы на ней, пристрелянный, пока не нашли.

Я стрелы из бревен вынул. Смотрю — не наши. У наших жала одноперые, словно капля вытянутая. А эти на три пера. С закусами и кровотоком. Отродясь у Жирота таких наконечников не было. Значит, не Людо-стрельник их делал. И у руси стрелы другие. Я их еще по Припяти помню. У них они черненые и короткие. Так что и не киевский оружейник эти мастерил. А кто? Откуда они здесь взялись?

Заглянул в башню. И здесь две таких же. Чужой был в Коростене. Неизвестный. А как сквозь охрану прошел? Как на башне крепостной пристроился, что и не заметил никто? Куда потом делся? Почему меня не пристрелил, когда я перед дверью в детинец плясал? Ведь я у него точно на ладошке был. Ерши меня да нанизывай.

Я спустился вниз. Подошел к воротам коростеньским.

— Здраве буде, княжич, — услышал.

— И тебе здоровья, Гутора, — вспомнил я имя стражника.

— Далеко ли собрался?

— Считай, пришел уже. Ты мне вот что, Гутора, скажи. Не ты ли вчера вечером стражу нес?

— Я, — ответил ратник и копье тяжелое на другое плечо переложил. — А что стряслось?

— Чужих никого не было?

— Да ну, — помотал тот головой, — откуда ж чужие? Русь все дороги перекрыла. Только древлян по ним пропускает. Видать, боится Ингварь, что купчины нам вместе с тафтой и камкой [73] мечи да железо привезут. Будто нет в лесу тропинок да обходов, — подмигнул он мне и улыбнулся довольно.

— А много ли здесь вчера народу перебывало?

— Да и не сосчитать, — ответил стражник. — Вон, опять же, князь проезжал. Обоз привел из Смоленска. Как раз с тем, чего так русь опасается.

— А с обозом кривичи пришли?

— Наши. Куденя у них за коренного. Он же с рукой своей в лучники боле не годится. Вот князь его и приставил обозы водить. Жалко. Справным ратником был.

— Жалко, — согласился я, вспомнив, как мы с Куденей в дозор по ятвигскому бору шли.

— Так ты чего хотел-то, княжич? Или потерял кого? — Гутора рад был с утра пораньше языком почесать.

— Скорее нашел, — ухмыльнулся я. — Вот, — показал ему стрелы, — не знаешь, в каких землях такие делают?

Гутор переложил надоевшее за долгую стражу копье на другое плечо и внимательно стал разглядывать мою находку.

— Не, — через некоторое время сказал он. — Не знаю. Ты у Жирота спроси. Он по своим оружейным делам, почитай, весь Мир объездил. Он точно знает.

— Спрошу, — кивнул я. — Смена-то у тебя когда?

— Да уж скоро. — Ратник взглянул на посветлевшее небо. — Вот и рассвело.