— Но я же… свободный человек, — сказал Сверчок слегка растерянно.

— Ну и гордись этим. Толку-то. — Потянулся, прищурился: — И как же тебя зовут, человек?

Хохот.

— Я… — безуспешно пытался вспомнить, потирая давешнее место укола. Пока этот, с наглыми глазами, не ткнул пальцем в грудь над его левым соском.

— Читай… человек.

— Что читать? — вконец растерялся Сверчок.

— Балда. Подними майку. А лучше сразу сними, пользы от нее…

Сверчок не нашелся с ответом, не понимая, что это, шутка? Выставить себя шутом гороховым не хотелось. Но углядел какие-то буквы на груди у этого, местного. До этого все больше в лица вглядывался — надо ж понять, что за народ… Непроизвольно задрал футболку, скосил глаза; буквы — яркие, сочно-коричневые. Такие же, как у подростка напротив… Словно приклеенная пленка слюды. Попытался стереть, думая — краска; не поддавалась, тер все яростнее. Едва не содрал кожу. Пока тер, прочесть успел — и неважно, что вверх ногами.

«Альхели».

Услышал смешки, все более громкие по мере того, как он пытался стереть краску. Вот гадость… значит, поставили там, перед «ястребом», пока спал… То-то его по кабинетам гоняли, штуки всякие, датчики… как щенка, усыпили.

Оглядел старожилов, пристальней, чем вначале. Раз говорят, а не бьют сразу, то можно. Имя, значит? Скорее готов был к прозвищу… порой такое могут приляпать — не отмоешься. А здешние… услышал смешки совсем откровенные, понял, что с минуту уже стоит неподвижно, таращится на припухшие буквы. А ничего так слово, и чужим как-то не кажется. Приятно даже звучит… Переключение? Снова коснулся места укола — тоже, наверное, обработка.

Пусть…

У этого, с наглыми глазами, на груди написано — Мирах. Перевел взгляд на остальных.

Видел на своем веку разные сборища… одну вспоминать жутко — все в черном, а глаза белые, неподвижные. Травы перебрали ребята. Шли по улице, всё сметая — от бачков мусорных до голов. А эти вроде смотрят нормально, и не понять, вместе ли, по отдельности? И кто вожак? Мирах или тот, амбал здоровый? Тоже морда наглая. Связываться еще… лучше пока помалкивать и присматриваться. В меру, конечно, помалкивать — «тряпок» не любят нигде.

— Как тут живут? Какие правила? — осторожно спросил.

— Правила просты, — осклабился Мирах. — Делай, что хочешь. Если силенок хватит. Но помни… перегнешь палку — эти, — кивок в сторону и вверх, — Заставят ответить. Ну и еще об одном помни. Нас чаще выпускают парами, а то и командой. Кое-кто нехороший возвращался отдельно от головы. И мозгов в этой голове не находили потом — так и сжигали пустой черепок.

Тоненько вскрикнула Синеглазка. Мирах обернулся к ней, смерил одобрительным взглядом.

— Не дергайся, птичка. Спокойней. Ты из домашних, видать.

— Я… моего отца обвинили в растрате, и меня…

Даже сейчас речь ее звучала безукоризненно правильно. Сверчок ощутил острую жалость. Домашняя девочка. Вежливая. Добрая, по глазам видно. А остальные… Обвел взглядом площадку. Не все подошли. То есть подошли-то все, развлечение, как-никак, но потом часть разбрелась по своим делам. Никуда новички не денутся.

Мать их туда… вспомнились причудливые ругательства сторожа-алкоголика. Какая команда? Какие мозги?!

— Погоди, — ой, как противно похолодело в желудке. — Погоди-погоди. Ты о чем вообще? Как… развлекать?

Тот вдруг кивнул понимающе.

— Совсем ничего не знаешь? Ничего, объясним.

Сверчок… Нет, Альхели еще раз обвел глазами тутошних. Старше шестнадцати вроде нет никого, хотя кто разберет. Мальчишки — в штанах синих, бледно-оранжевых, бежевых. И у всех — коричневые буквы на коже… не портят даже, будто украшение. Имена, так сказать. Приятно познакомиться.

Этот — Мирах, запомнил уже. Не самый старший, но, видимо, та еще штучка.

Маленький совсем, от силы двенадцать — Наос.

Еще один, ровесник Наосу, только светленький — Сабик. Стоит, пряник жует.

Высокий, темнокожий, молчаливый, с тонким лицом — Гамаль.

Регор — из старших… сильный, похоже. Вон мышцы какие.

Шедар… тоже из старших, красив. Модель, тоже, блин…

Кто еще? Нунки, Табит… Саиф, гибкий, как лоза, сразу видно…

А этот, с краю, напряженный весь — Нат… короче всех стриженный, почти ежик на голове.

И это еще не все. Там еще двое, чем-то своим заняты, но вот поворачиваются; если зрение напрячь, разглядеть можно — Эниф, Хезе… Ладно, неважно. Повертел головой.

И девчонки.

Синеглазку он уже знал…

— Эй, ты что, совсем!? — заорал он, видя, как Мирах шагнул к Синеглазке и бесцеремонно потянул за вырез блузки у нее на груди. Девчонка ойкнула, а в Альхели вцепились руки, не давая шевельнуться. Мирах дернул блузку сильнее, не жалея пуговиц, и верхние две оторвались, ворот отошел, обнажая грудь.

— Ну вот, — сказал он удовлетворенно: — Читайте! — и отошел. Альхели, оторопев, стоял столбом и глядел, как Синеглазка плачет, закрыв руками лицо. А на коже ее красовались прихотливые яркие буквы. Он хотел отвернуться — не потому, что стеснялся, чего там — просто жаль стало девчонку. Но не удержался, пригляделся к буквам. Альриша. Риша, ей это больше подходит. Мягкое имя, домашнее.