– Где угодно. Место нанесения знака в ритуале неважно, – ответила Ферн. – Суть ведь не в том, чтобы сделать все идеально, а в том, чтобы причинить страдания. Режь так, чтобы гребаный диббук визжал, как свинья!

Сглотнув, я кивнула еще раз и опустила нож. Глубокий вздох…

Оказывается, резать человеческую плоть – то же самое, что вырезать рожицы на хэллоуинской тыкве: сначала тоже надо хорошенько надавить, но стоит порвать кожу – и дальше лишь упругая мякоть. Лезвие буквально провалилось в мясо, как в то самое сено, а вести его было так же легко, как перьевую ручку. Все усложняла лишь кровь: она заливала спину Ферн ручьем, мешая видеть. Такая горячая… И такая вездесущая, черт! Кровь быстро забилась мне под ногти, заставив пожалеть, что я не позаботилась о перчатках. Спустя несколько минут нож уже не дрожал. Я твердо держала рукоять всеми пятью пальцами, полностью отключив сострадание и брезгливость – только результат имел значение. Только Sibstitisyon.

Треугольник… Линия, делящая его на две половины у верхнего угла… Фигура выходила кривой и неаккуратной, но вполне читаемой. Так выглядел элементаль воздуха.

– Хорошо, – промычала Ферн оценивающе, поведя лопатками, пытаясь прочувствовать мои движения. – Теперь земля.

Она действительно не ощущала боли. Или же хорошо делала вид, что не ощущает. Иногда я все-таки замечала, как резко и обрывисто Ферн вздыхает, но затем все ее подергивания прекращались. Она замирала на стуле, положив голову на спинку, и, кажется, действительно дремала, пока я, перепачканная в ее крови, продвигала нож от шеи к позвоночнику.

– Хм, мне не понравилось, как ты нарисовала огонь. Слишком медленно! Один символ должен занимать у тебя не больше сорока секунд. Еще раз.

Это напоминало урок каллиграфии. Вверх и вниз, вправо и влево… Аккуратно. Неспешно. Не слишком глубоко, но и не слишком поверхностно. К моменту встречи с Пауком мои движения должны быть быстрыми и отточенными, но пока они выходили только лихорадочными и неуклюжими.

Когда Ферн решила, что на сегодня хватит, солнце уже зашло, а верхняя часть ее спины была исписана вдоль и поперек. Исписана мной. Моими руками.

О боже…

– Понравилось? – спросила она, вытеревшись от запекшейся крови собственной майкой, когда я, не выдержав мук совести, прошептала над ее спиной «Adennill» и залечила все раны практически без новых шрамов. – Завтра продолжим.

– Завтра?..

– Ты же не думала, что за один раз все усвоила? Я каждую минуту тебя поправляла. И это я еще старалась не ерзать! А Паук уж точно не станет упрощать тебе задачу и лежать неподвижно, пока ты не закончишь.

Я навсегда запомнила холод ножа, лежащего в моей ладони, красное сено и голую женскую спину с острыми лопатками, которую обезобразила во имя высшего блага. Удивительно, но при этом я абсолютно не запомнила, как помогла Ферн одеться, вернулась в дом и очутилась в горячей ванной. Перед этим меня, кажется, вырвало раза два, а еще я успела поплакать. В общем, обычный вечер.

Из ванной я слышала стук молотка, раздающийся за стенкой. Гидеон оказался примерным подопечным: когда часы пробили девять, он сам насыпал себе шоколадные хлопья, залил их молоком, поужинал и, помыв миску, поднялся наверх. Пока он не ушел, Ферн пряталась в конюшне, якобы готовя место к повторению завтрашнего урока.

Решив, что сегодня мое отсутствие простительно, я отказалась от идеи выходить из комнаты до утра и лишь тряхнула золотым браслетом, когда тот завибрировал. Удивительно, но даже Монтагу была не чужда эмпатия: он почти не беспокоил меня весь день, не просил еды, а увидев мое заплаканное лицо, с готовностью принял на себя задачу присмотреть за остальными жильцами дома.

Как хорошо, что Коула здесь нет.

Господи, как жаль, что его нет!

Замотавшись в мужской халат, что еще хранил родной запах – чабрец, жженая карамель, апельсиновый гель для душа, – я свернулась калачиком на постели и постаралась уснуть. Что-то теплое и меховое пристроилось рядом спустя пару часов беспокойной дремы. Монтаг занял большую часть кровати, прогнув матрас до пола, и обвился вокруг меня, как гигантское урчащее покрывало.

– Спасибо, – прошептала я, зарывшись носом в угольный мех, на что Монтаг лишь обнял меня хвостом, спрятав ядовитое жало внутрь, чтобы я не напоролась на него во сне.

К сожалению, уйти надолго в забытье мне не дали.

– Верховная, кто-то тебя зовет…

Это снова был звон. Уши Монтага ходили туда-сюда на макушке, пытаясь поймать источник докучливого звука. Я знала, откуда он доносится. Неохотно выбравшись из плена пушистого хвоста и подушек, я оставила большую кошку с полуприкрытыми рубиновыми глазами сопеть на кровати, а сама заперлась в ванной вместе с рюкзаком.

Я уже и забыла, что, закрывая курильницу после разговора с Луной, отправила то же самое послание в еще один ковен – в тот самый, где мне подарили эту удивительно удобную реликвию, позволяющую связаться с кем бы то ни было в любой точке земного шара.

Стоило мне вытащить курильницу, как медная крышка буквально взлетела и чуть не выбила мне глаз. Сидя на махровом коврике, я поспешила отодвинуться и вжалась спиной в унитаз, закрывшись рукой от всполохов пламени и облака дыма, птицей выпорхнувшего наружу.

На этот раз дым оформился в силуэт мужчины – высокого, статного, с ониксовыми глазами и ястребиными чертами лица. Я не думала, что Хоакин вообще внемлет мне после того, что мы устроили в Санта-Муэрте, но сейчас передо мной действительно был он. Руки лежали на вороньей трости, пока сам Хоакин нависал над камином в спальне Микаэлла, что позвал его моим голосом из огня. С удивлением скользнув взглядом по унитазу за моей спиной, он вежливо решил оставить это без комментариев и лишь цокнул языком.