– Нет, писатель.

Навстречу пациентам плыла медсестра с электронным градусником в руках. Он был похож на пистолет, и дуло его медичка направляла на всякого проходящего, целясь в лоб. Причем замер она производила в полуметре от больного, поэтому, если кто-то проходил рядом, термометр высвечивал нечто среднее арифметическое.

– Тридцать семь и два! – озвучила она бабке. – Как фамилия?

– Травинкина, – отрапортовала та.

– Тридцать семь и два! – заявила она бабусиному собеседнику. – Как фамилия?

– Похоже, ваш градусник не слишком разнообразен в показаниях. Прямо скажем, не парится, – усмехнулся Сергей Петрович.

– Какие выдали, такими и меряем, – ответила сестра. – Фамилия?

– Греков, – повиновался он.

– Греков? – Старушка просияла. – Сергей Греков? «Отрезать тень»? – Она назвала последний нашумевший его роман.

– Так точно.

– Я читала, – гордо произнесла она. – Плакала. Клево написал. Прямо про меня. Теперь понятно, почему в одноместной палате лежишь.

– Ды… просто заплатил за нее, – растерялся Сергей Петрович.

– А зря. Надо быть ближе к народу. Я вот тут с четырьмя тетками лежу, так они столько понарассказывали! Волосы дыбом! Тебе бы пригодилось. Только в туалет не пробьешься и пукают по ночам.

Писатель, обычно охочий до чужих историй, сейчас желал только одного – тишины. И – свободного туалета без постороннего пукания.

Он раскланялся с бабулей и поковылял в свою палату. Странное поведение врача не шло у него из головы.

Галабея – длинная (до пят) мужская рубаха без ворота с широкими рукавами.

Глава 2

Кристалл

Вадим Казаченко, молодой хирург городской больницы, сидел за столом в ординаторской и тер ладонями взмокшую голову. Коллега Воронков, спеша на очередную операцию, остановился возле него и взял за подбородок.

– На тебе лица нет! Салфетку в животе забыл?

Вадик покачал головой.

– Все нормально. Просто бессонная ночь.

На самом деле к произошедшему с ним утром можно было применить любой эпитет, только не слово «нормально». Случившееся было аномальным, экстраординарным, сверхъестественным.

Начиналось все вполне обычно. В семь ноль-ноль, кода он выезжал на работу, в лифте ему попался соседский фрик Тимоша. Это означало, что день будет так себе. Вот если б он столкнулся с Маргаритой, которую тайно обожал, это было бы хорошим знаком. Но Марго попадалась редко, ее рабочий день обычно начинался позже. Тимоша же учился в кулинарном колледже (как сказали бы в детстве Вадима – «пищевая каблуха») и исправно ездил к первой лекции. Фрик был цветастым, как петух, с многочисленным пирсингом на губах, бровях и языке, тоннелями в ушах и вживленными рожками на лбу.

– Здрасте, – буркнул он. Из-за металлических колец во рту речь его была невнятной.

– Привет, Тим.

С семнадцатого этажа лифт спускался две минуты. За это время можно было обменяться новостями.

– Как башка? Зажила? – спросил хирург, поднимая со лба фрика зеленую шапку-пидорку. Вокруг металлического рога кожа была еще фиолетово-красной.

– Почти, – промямлил Тимоша, – шов чешется.

– Это нормально, – успокоил Вадим, – мажь левомеколем.

– Мажу, спасибо, – закивал фрик.

Он был благодарен Вадиму за недавнее спасение. После очередного надругательства над собственным черепом, когда Тимоша вживил титановые болты под кожу, хирург с верхнего этажа заметил – опять же в лифте, – что у парня пошло нагноение. Вечером он пригласил фрика домой, вскрыл абсцесс и почистил рану. Температура и отек над глазом спали, Тимоша ожил и, как начинающий кулинар, испек спасителю торт.

«При чем здесь фрик? Зачем я его вспомнил?»

Вадим продолжал массировать пальцами вспотевшие виски. Главное – операция. Плевая лапароскопическая операция, какие он делал по три-четыре в день. Холецистэктомия, по-простому – удаление желчного пузыря. Пациент спортивного телосложения, с хорошо выраженным мышечным корсетом. В анамнезе – до фига всего плюс калькулезный холецистит. Камень в желчном определялся на УЗИ как образование средних размеров, округлой формы, ничем не примечательное, не застревающее в протоках. Вряд ли мужику станет легче после удаления. Видимо, причина его болей в чем-то другом. Но об этом подумают гастроэнтерологи. Его же, Вадимина, задача – сделать все ювелирно четко. Больного уже подготовили. После манипуляций анестезиологов он лежал без сознания, смирный, обездвиженный, с трубкой ИВЛ во рту. В ногах его сестра Марьиванна разложила провода видеокамеры, лапароскопа, разноцветные и разномастные шланги и шнуры. Ассистент Володька разминался справа от операционного стола.

– Скальпель, салфетку! – скомандовал Вадим сестре и сделал небольшой разрез чуть выше пупка. – Цапку![2]

Далее все по плану. Четыре маленьких «отверстия» в брюшной полости, четыре троакара[3], сквозь которые ввел камеру и инструменты. Пузырь оказался не простым, но и не очень сложным – со спайками между брюшиной и печенью. Явно не раз провоцировал острые приступы. На экране монитора идеально просматривались нюансы. Тремя танталовыми клипсами Вадик зажал печеночную артерию, отсек ее и то же самое сделал с пузырным протоком. Крючком-коагулятором аккуратно «отжег» брюшину. Небольшое капиллярное кровотечение промокнул салфеткой. Марьиванна бдила, чтобы количество погруженных внутрь пациента инструментов и «тряпок» равнялось количеству извлеченных. Пока Вадим возился в недрах живота, она приготовила «контейнер-приемник» – отрезала от хирургической перчатки «пальцы» и затянула оставшуюся «ладонь» ниткой. Самопальный мешок через троакар погрузили внутрь. Вадим отделил пузырь, запихнул его в приемник и через разрез под грудиной вытянул наружу.