–  Слышь, Леонидыч!
– спросил Захар, когда они вышли на просеку.
– Я вот понять не могу, а чего их не хоронили-то? Немцы своих хоронили, а наши нет… Ну ладно, понимаю, когда отступали. Некогда было. А когда наступали - тоже некогда? А тут вообще - позиционная была. Могли бы и по человечески…

–  Не знаю я, Захарыч.
– Вздохнул в ответ командир.
– Знаю вот только то, что после войны некому было. Города разрушены, деревни сожжены. Ты сюда в кузове «Урала» ехал? Я в кабине двенадцать бывших деревень насчитал только вдоль дороги. А в прошлом году мы под Чудово работали, на Лезнинском плацдарме. Там, где батальон капитана Ерастова полег. Слышал?

–  Ага, Юра рассказывал.
– Кивнул Захар.

–  Это где двое в живых осталось?
– спросил Лешка.

–  Да, лейтенант, переплывший Волхов с ранением в челюсть и боец, которого через сутки на берегу подобрали. Так вот, когда Чудово освободили в сорок четвертом, во всем поселке осталось в живых около пятисот человек. А до войны было десять тысяч. Ну и кому убирать, если одни бабы, старики да дети, которым даже жить то негде было. Подвалы. А на улицах немцы, наши… Тысячами. В школе просто из окон выбрасывали и тут же в асфальт закатывали всех подряд. Дети так в баскетбол на костях и играют. Единственное здание, которое там уцелело - дом-музей Некрасова. Тетка-экскурсовод с такой гордостью сказала, как будто лично гансов на порог не пускала. Дура. Потом повела нас, после осмотра его спальни, во двор. К могилке его любимой собачки. Жену он на охоту взял в первый раз, она сослепу ли, с хитрости ли ее и пристрелила. Чтобы не шатался там по лесам, пока она дома сидит. Впрочем, это его не остановило. Ушел в депрессию, написал пару стихов трогательных, собачку похоронил, и камушек ей поставил. Гранитный. Пока горевал, жена ему рога ставила с его же другом. Но не суть, в общем, привели нас к этой могилке и тетка напыщенно так, глаза в небо вперла и говорит с придыханием: «Постоим же молча у могилы лучшего друга великого поэта Николая… Алексеевича… Некрасова…» А у нас это уже третья минута молчания за день. Но от неожиданности все заткнулись…

–  И чем дело кончилось?

–  А ничем особенным. Виталик воздух испортил громко, и у всех просто истерика ржачная случилась. У бабы тоже. Только не смеялась она. Пятнами пошла. И как давай орать! Что именно орала не помню, но, типа, впервые видит таких бескультурных ублюдков, которым недорога память о России.

–  Так и сказала?
– засмеялся Захар.

–  Насчет ублюдков не уверен. Возможно, уродами.
– Улыбнулся Леонидыч.
– Однако пришли!

У костра стоял, с поварешкой наперевес, Ёж. С лица его уже сошла зелена, но он зачем-то стал прихрамывать, когда пошел навстречу мужикам.

–  Ёж, ну чего опять случилось?
– с тяжело скрываемым смехом спросил Захар.

–  Толик, блин, мне кипятка в болотник налил, ссссс… нехороший человек!
– погрозил Ёж Толику поварешкой.
– Без супа останешься! Понял?

Большой, склонный к полноте, добродушный Толя Бессонов быстро покраснел и развел руками:

–  Да я, блин, дрова ему помогал колоть, когда вернулся. А то этот… по кустам бегает все время, не успевает. Ну, рубанул, от чурки щепа откололась и прямиком в костер по дуге. И главное, кувыркается. А я еще подумал, лишь бы Ежу не в живот. И так болеет.

–  Не пи… ври! Ты, вот точно так и подумал!
– подпрыгнул на одной ноге возмущенный Ёж, больше похожий на всклокоченного молодого петуха, прыгающего издалека на большого добродушного сенбернара.

«Сенбернар» Толик продолжил:

–  А щепа раз - и по ведру попала. А Ёж как раз на кой-то черт наклонился около ведра…

–  Я костер поправлял, чтоб горел лучше!
– заорал тот в ответ.

–  …Кипяток плеснул - не обращал на него внимания Толик - И прямо в болотник ему. А беда то в чем… Сапоги расправлены были. Он орет, валяется, а я понять еще не успел в чем дело. Ну, бегу, снимаю с него сапог…

–  Толик, Можно я продолжу?
– из палатки выбралась Маринка, - Подходим мы с Ритой, мужика в мешке несем, и тут смотрим - картина. Валяется, значит, Ёж на спине, орёт благим матом, а Толик с него в скоростном режиме штаны снимает…

Минут пять над поляной висел истеричный смех. При этом Толик пытался чего-то сказать, но все его попытки вызывали еще более дикий хохот. Ёж в ответ все махал поварешкой на длинной деревянной ручке, пока не попал сам себе по затылку.

–  Блин, - отсмеявшись, сказал командир - Чем дело то кончилось?

–  Да нормально все!
– Воскликнул Ёж.
– Пятку чуть обжег и все.

–  Да, Ежина, вот и пойми, везучий ты или нет… - утирая слезы, сказал Леха.
– Если тебе гранату в руки дать, то она наверняка взорвется минут через пять. Но ты сам цел останешься, только палец ушибешь.

–  Типун тебе на язык!
– отбрехнулся тот.
– Давайте уже жрать, я суп сварил и макароны с тушенкой. Только мне сначала обезболивающее надо, противовоспалительное и общеукрепляющее.

–  Поедим сейчас, а общеукрепляющее, когда мужики с озера вернутся. Кстати, Рита где?

–  Умываться до воронки пошла.

Ближайшую воронку от тонной бомбы они проверили в первый же день. Не было там ни останков, ни железа, поэтому оттуда и брали воду на еду, там и умывались.

–  Тут я, командир.
– Вышла из сумерек Рита.
– Ежу не наливай. Я ему уже налила после утех с Толиком.

–  Чего ты мне налила? Там было-то двадцать грамм всего.
– Возмутился Ёж.

–  Не двадцать, а пятьдесят!
– строго посмотрела на него Рита, высокая статная шатенка, бывшая штатным медиком и фотографом отряда.