– возблагодарите Бога, которому угодно было устами простецов

открыть сокровища божественной премудрости, ибо Бог раскры-

вает уста немым и дает языку простецов говорить премудро"'.

И Баал Шем Тов, этот хасидский божественный простец

в коротком овчинном полушубке, какой носили крестьяне При-

карпатья, постоянно общается с простыми людьми, которых

ценит выше книжников. А кроме того, пляшет и пьет с ними

в трактирах, шутит, юродствует. И снова вспоминается Св.

Франциск: "И что такое слуги Господа, как не скоморохи Его,

которые должны растрогать сердца людские и подвинуть к ра-

дости духовной?"^

Никакой специальной литературной формы у хасидских пре-

даний, даже как у устного жанра, не существовало. Пересказывая

их, Бубер, возможно сознательно, но скорее всего чисто инту-

итивно, приходит к той совершенной форме, в которую подобные

рассказы о простой, чистой и идеальной вере не раз облекались

в других традициях, к форме, представленной в знаменитых

христианских "Изречениях отцов пустыни".

Сдержанность, краткость, отсутствие вычурности, простота

и сила слова, неволшебность рассказа и чудо простой веры

странным образом роднят эти памятники. Их строгая конфесси-

' Цветочки Св. Франциска Ассизского, М., 1913. С. 45-46. (Репринт: М" 1990.)

^Speculum perfectionis. IX. 100, 25.

овальная выраженность, не позволяющая проникнуть сюда

ничему постороннему, чуждому, превращает эти тексты в зам-

кнутый мир, отстраненный от всего, что не существует по его

правилам, но она же и роднит их в смысле жанра и, говоря шире,

– придает ту важную роль, которую они играют в олицетворяе-

мой ими культуре. Как "Изречения отцов пустыни" - очищенная

христианская вера, так и хасидские предания - воплощенный

хасидский путь. Они далеки друг от друга, но в симфониях своих

культур у них схожие партии, как бы ни разнилась музыка.

При всей своей простоте и самоочевидности хасидские преда-

ния - памятник совсем непростой. Помимо отмеченных жан-

ровых параллелей он все же чисто еврейский не только по содер-

жанию, но и по традиции, восходящей к "Пиркей-Авот" ("Изре-

чениям отцов"). Не случайно фрагменты последнего часто встре-

чаются в хасидских преданиях, иногда в аспекте полемическом,

иногда просто для последующего комментария. Но в любом

случае - ради сознательного диалога.

Впрочем, даже если отойти от иудейской традиции, от всех

культурных параллелей и обратиться к аналогиям, то и здесь мы

окажемся отнюдь не в полной пустоте. Столь значительны и ар-

хетипны лица и сюжеты представленных легенд, то и дело всплы-

вающие и на Западе, и на Востоке, например в античном анекдоте

и всякого рода "изречениях" мудрецов, полководцев, философов

и других выдающихся мужей в восточных притчах, в средне-

вековых сборниках типа "Смешных рассказов" Григория Юхан-

нана Бар-Эбраи (Абуль-Фараджа) и в итальянских "Новеллино",

вплоть до "Декамерона" Боккаччо.

Приведем любопытный пример. Ямвлих из сирийской Хал-

киды, основатель ведущей неоплатонической школы IV в., такой,

каким его изображает Евнапий в "Жизнеописаниях философов

и софистов", рядом деталей удивительно напоминает Баал Шема,

основателя хасидизма: и тот и другой - загадочные родоначаль-

ники мистического движения, оба творят чудеса и связаны с бо-

жественным, пред обоими склоняются превосходящие их ученос-

тью ученики, оба суровы, но при этом мягки и, бывает, от души

веселятся. Наконец, у обоих есть своя "мистика бани", посредст-

вом которой они являют свою божественную силу.

Даже если это простые совпадения, вряд ли они случайны.

Впрочем, что удивительного в похожести литературных образцов

и идеалов мудрости, генетически восходящих к одному региону?

Ведь сравнивают цадиков и с конфуцианскими "благородными