Разжав зубы, Сильная Лапа рывком обернулась и зарычала прежде, чем распознала гиен. Эти твари всё же следили за ней и напали в самый подходящий момент. Пока львица высвобождала прижатую лапу, за эти несколько мгновений гиены успели её укусить с обоих боков. Её рассудок помутнел от ярости, кровь ударила в голову, с бешеной силой она бросилась на врагов. Она вцепилась в хребет ближайшей вонючке, подмяла её под себя и так безудержно сжала челюсти, что хребет её жертвы жалобно захрустел. Но вместе с хребтом гиены вероломно захрустела и сама челюсть львицы.

Сильная Лапа не почувствовала боли. Ярость застила ей глаза. Свара гиен снова вцепилась в бока, и она оставила их переломленную пополам товарку. Она била передними лапами нападающих, глубоко раздирая их гнусные морды, рычала и не ощущала никакой боли. Она не замечала, что её челюсти больше не двигаются, не чувствовала льющейся крови. Её сила вырывалась вулканом, и её волей осталось только одно: убивать! убивать! убивать ненавистных гиен!

Но гиены вдруг отступили. В пылу битвы все забыли о жеребце, и тот неожиданно вскочил на ноги и заковылял прочь. И трусливые гиены всполошились. Они сделали вид, будто лишь жеребец был причиной раздора. Часть из них бросилась в погоню за раненой добычей, только самые отважные остались сражаться со львицей, но теперь и эти плохо понимали, ради чего им биться с неистовой охотницей, ведь тело их подруги, визжа, каталось по земле, демонстрируя неодолимую силу врага – и ни одна из гиен не хотела такой же участи своему телу, поэтому они все отступили, бросились тоже в погоню за жеребцом, в погоню-бегство, оставив смертельно раненую товарку на милость победительницы.

А Сильную Лапу уже не интересовал живой труп. Её ярость немного утихла, и она сумела понять, что судьба негаданно сделала разворот, что теперь в этом мире играть и сражаться будут другие. Она могла бы лежать под кустом долгие дни – но зачем? Звери не принимают такого расклада. Не длят напрасные муки. Звери действуют быстро. Сильная Лапа уже понимала, что здесь она своё отвоевала. Отохотилась. Её бесстрашные челюсти больше не работали, любая попытка оскалить зубы сопровождалась нестерпимой болью. А львица, которая не скалит зубов – мёртвая львица.

По её разодранным бокам стекала кровь, обагряя степную землю. Сколько раз эту землю обагряла кровь её жертв – и вот пришёл черёд её собственной крови. Припадая на прокушенную заднюю лапу, львица отправилась подыскать место для последнего приюта. Она быстро смирилась со своей долей, так же быстро, как совсем недавно смирялся жеребец, как смирялись все её бывшие жертвы, множество жертв; последним её желанием было умереть среди своих. Чтобы, прощаясь с этим миром, не видеть напоследок торжествующих оскалов гиен, не чувствовать, как их вонючие зубы рвут её уже чужую плоть.

Мир пошёл ей навстречу в её последнем желании. Рыжегривый, бледный от утреннего тумана, размытый, колышущийся, спешил к ней. Он чуть-чуть опоздал. Когда-то он убил малыша Сильной Лапы. Потом стал её знойным любовником. А теперь явился проводить свою первую львицу в иные угодья.

Сильная Лапа повалилась в траву. И последнее, что она видела в белесой пелене, было участливой мордой её друга. Она уходила достойно и по-своему улыбалась. Эта земля будет так же прекрасна и без неё. А Рыжегривый отомстит за её смерть.

Рыжегривый дал ей умереть. Он долго тревожно обнюхивал её тело, потом улёгся рядом. О чём-то ему как бы думалось. Наверное, он вспоминал недавние дни, проведенные вместе. Счастливые дни. Временами лев забывался, вскакивал на ноги и призывно стукал подругу лапой, будто надеясь, что та проснётся. Не просыпалась. Лев долго внюхивался – и всё слабее распознавалось привычное, отступало всё дальше – а взамен… взамен было то, чего льву не постичь. Просто грусть.

Утренний туман рассеялся, показалось солнце, скоро небо наполнится крылатыми падальщиками. Рыжегривый не мог им оставить тело подруги. Ни им, ни проклятым гиенам. Нет, её сила должна остаться с ним и только с ним. Он будет её охранять.

Весь день он лежал рядом с пахнущим телом. Привычным телом, пахнущим чужим. Всё больше и больше чужим. Всё получилось так, как он хотел. Вся неистраченная мочь подруги растворилась в вечернем воздухе и спокойно ушла. Ушла на охоту в другие угодья. Вместе с ней, с этой силой, ушла и грусть льва. Только ярость осталась. Сильная ярость. Теперь, с этой яростью, он был непобедим. Он готов был сразиться даже со скалами, если посмеют перечить ему. Но для начала готовился к встрече с гиенами.

****

Шаман, кажется, заблудился. На тёмном небе не было ни одной звёздочки, заунывный дождь моросил непрерывно, тьма стояла такая, что хоть глаз выколи, а Еохор всё плутал по чапыжнику. Казалось, эти кривые сосенки просто дразнили его, казалось, он кружится на одном месте, казалось… много чего ему казалось. Ему даже начало казаться, что в его заплечном мешке сидит мышь. Как она туда попала, невозможно было объяснить, но в мешке что-то шуршало и стукало, что-то двигалось. Еохор, однако, терпел. Некогда было ему разбираться ещё и с мешком. Первым делом он хотел разобраться с чапыжником, добраться до его края, подняться на косогор и очутиться, наконец, в степи. Но не видно было никакого косогора, ничего вообще не было видно, одна только тьма да мрачные кустики и деревца, на каждом шагу выраставшие из этой тьмы. Они вырастали так внезапно, что шаман постоянно на них натыкался и, наверное, уже исцарапался в кровь. Но до этого ему тоже не было дела, до царапин не было дела. Очень уж он хотел поскорее выбраться. Да не получалось.